Когда мать сказала, что в мои годы у нее уже была трешка, я чуть не сказанула лишнее. Но промолчала, потому что тогда еще верила – она не со зла.
Мать приехала ко мне без звонка в воскресенье. Мелкая, жилистая, она стригла свои редкие седые волосы коротко и жестко. Ее звали Роза Тимофеевна, она работала контролером ОТК на заводе до самой пенсии и привыкла моргать часто-часто, когда злилась. Вот и сейчас она стояла в моем коридоре, моргала и оглядывала однушку с таким видом, будто проводила инвентаризацию.
Я ее единственная дочь. Я работала технологом на производстве и тянула ипотеку на однушку в панельке. После развода осталась с сыном Кириллом, долговязым подростком, который не снимал наушники даже за ужином.
Мать прошлась по комнате, заглянула в кухню, потрогала обои на стыке, где они отклеились, и сказала то, что говорила уже много раз:
– В твои годы мы уже в трешке жили. Завод дал. А ты в сорок лет в однушке. И не стыдно?
Я кашлянула, у меня привычка кашлять перед тем, как начать говорить, и ответила спокойно:
– Вам завод дал. Мне никто ничего не дает. Я сама за все плачу.
Мать поджала губы, дернула капюшон толстовки и ушла пить чай с печеньем, которое привезла с собой. Печенье, кстати, было магазинное, в акционной упаковке, мать всегда брала по акции, хотя пенсия позволяла ей покупать продукты подороже.
Надо сказать, что мать не видела моей жизни в деталях. Не видела, как я каждое утро открываю банковское приложение и проверяю, списался ли платеж. Не видела, как я считаю дни до зарплаты, как раскладываю на столе квитанции за свет, за воду, за ипотеку, и ипотечная всегда толще всех остальных вместе взятых.
Кириллу нужны кроссовки, но только с рынка, потому что в магазине дороже. Мне был нужен поход к стоматологу. На работу я беру термос с супом, потому что столовая – это лишние расходы…
Я стояла у раковины и мыла кружку, а перед глазами было совсем другое: мать получает ключи от трешки. Я тогда еще маленькая была. Отец живой. Заводской двор, панельная девятиэтажка, ордер в конверте – все казалось простым.
Дали квартиру – живи.
***
Через неделю мать позвонила и позвала на свой день рождения.
Она так и жила в трешке, которую получила от завода. Ничего не изменилось за все эти годы, кроме обоев. Их переклеивали дважды, и оба раза мать выбирала одинаковые, несколько аляповатые, но ей они нравились. На стене в коридоре в деревянной рамке висел старый ордер на квартиру, пожелтевший листок с печатью завода. Мать им гордилась, как наградой.
Гостей набралось немного: соседка Анна Петровна, подруга с работы и мы с Кириллом. Мать готовила хорошо, этого у нее не отнять. И смородиновая наливка собственного производства у нее тоже была хорошей.
За столом разговор шел про цены, про пенсии, про соседей, ну и все в таком духе. А потом мать повернулась к Анне Петровне и сказала, кивнув на меня:
– Вот Улька моя до сих пор в однушке торчит, прикинь? Я же ей говорила: надо было за Сережу держаться. Муж был, квартира была, машина. А она развелась. И вот что имеет теперь?
Анна Петровна неловко покашляла и полезла за пирожком.
Кирилл снял наушник с одного уха и посмотрел на бабушку. Потом на меня. Меня будто пережало поперек в районе ребер. Сережа уехал, а ипотеку оставил мне. Конечно, мать этого не знала в подробностях, она знала только то, что хотела знать.
Что дочь развелась, что дочь не удержала мужика. Она отца терпела молча, упрямо, до самого конца, значит, и дочь обязана была терпеть.
– Сережа забрал все, кроме ипотеки, – сказала я. – А ты говоришь, что мне следовало за него держаться…
Мать замахала рукой и перевела разговор на пирожки.
После обеда Кирилл помогал мне мыть посуду. Мать ушла в зал смотреть телевизор. В одной комнате она спала, в другой смотрела телевизор, а третью держала закрытой.
Кирилл кивнул на закрытую дверь и спросил тихо:
– Мам, а зачем бабушка закрыла комнату?
Я не знала, что ему ответить. Там стоял старый диван и сервант с хрусталем, которым никто не пользовался. Мать закрыла комнату «на всякий случай». На самом деле, чтобы никто не просил пустить пожить.
Я когда-то просила, мать отказала.
– Потому что бабушка так хочет, – ответила я.
На обратной дороге Кирилл долго крутил в пальцах шнурок от наушников. Потом сказал, не глядя на меня:
– Не понимаю. У бабушки три комнаты. А мы в однушке. Это нормально, что ли?
Я сжала руль и не ответила. Доехали до нашей панельки, я заглушила мотор и вдруг вспомнила. Мне тогда только-только восемнадцать исполнилось, и мать заставила меня подписать отказ от участия в приватизации.
– Подпиши, – сказала она, – не бойся, это формальность. Мне так проще будет все оформить.
Я подписала, даже не прочитав. Мне было восемнадцать, и я верила матери. Однако эта самая «формальность» оказалась моей долей в трехкомнатной квартире…
***
Через месяц нас позвала на семейный обед тетя Василиса, родная сестра моей матери. Она тоже жила в однушке. Свою трешку, тоже заводскую, тоже бесплатную, она разменяла еще при муже: продала, добавила и помогла дочери с первоначальным взносом на новостройку. Сама переехала в однокомнатную и говорила, что ей хватает.
За столом собрались мать, я, Кирилл, тетя Василиса, ее дочь Света с мужем. Стол был скромный: щи, картошка, пироги с яблоками. Тетя Василиса в очередной раз рассказывала, как Света сделала ремонт в новой квартире.
А потом вдруг повернулась к матери и спросила, как спрашивают о чем-то само собой разумеющемся:
– Роз, а ты Улечке-то помогла?
Мать заморгала. Быстро-быстро, как делала, когда злилась или когда ее прижимали к стенке. Потом сказала громко, на весь стол:
– А что я могу? Она сама виновата. Развелась, ипотеку взяла. Я в ее годы уже все имела. А она не может себе квартиру обеспечить, и я виновата?
Света опустила взгляд в тарелку. Муж Светы внимательно изучал скатерть, Кирилл снова снял наушник.
Мать продолжала, она уже не могла остановиться:
– Я эту квартиру заработала. Я на заводе отстояла свое. Мне никто ничего просто так не давал.
Тетя Василиса подняла брови:
– Роз, квартиры-то нам дали. Мы не покупали.
Мать покраснела.
– Нам дали за труд! Мы заслужили!
– Да заслужили, кто спорит, – кивнула Василиса. – Только Улечке-то за ее труд никто не дал. Она за свой труд ипотеку платит.
Я сидела и смотрела на мать. Она правда думала, что заработала эту квартиру. А потом мать сказала мне, прямо глядя в глаза:
– Я не виновата, что сейчас другие времена. Но помогать тебе я не обязана. Ты взрослая.
И тогда я встала. Кашлянула и сказала негромко, глядя на мать:
– Ты получила трешку бесплатно. От государства. Не заработала, а получила. Отстояла очередь, да. Но не заплатила ни копейки. А потом приватизировала на себя одну. А теперь ты сидишь одна в трех комнатах, а я с твоим внуком плачу за однушку половину зарплаты каждый месяц. И ты говоришь, что не обязана помогать. Да, не обязана. И я у тебя ничего и не прошу, кроме правды. А правда в том, что ты меня лишила доли в квартире.
За столом стало очень тихо. Мать уставилась на меня и заморгала чаще обычного, Света смотрела на меня во все глаза, Кирилл замер.
– Ты... – начала мать. – Ты что, упрекаешь меня? Я тебя вырастила!
– Ты вырастила меня в бесплатной квартире, – ответила я. – А я ращу твоего внука в платной. И разница между нами не в том, кто лучше работает. А в том, что тебе… просто повезло.
– Неблагодарная! – воскликнула мать. – Я… ей... А она… А они…
Она обвела взглядом стол, словно ища поддержки, но ее никто не поддержал. Тогда мать встала из-за стола и ушла в прихожую. Слышно было, как она надевает обувь, как шуршит ее куртка.
Я осталась за столом.
***
Мать не звонила мне до самой весны. Я тоже не звонила. Кирилл иногда разговаривал с ней по телефону коротко, минуту-две, потом вешал трубку и шел делать уроки. Однажды сказал:
– Бабушка снова говорит, что ты неблагодарная.
Я не стала спорить.
Ипотеку я продолжала платить, каждый месяц, половину зарплаты. На работе получила надбавку за стаж, небольшую, но хватало, чтобы Кириллу купить нормальные кроссовки, не с рынка.
Мать осталась в своей трешке. Ордер в рамочке по-прежнему висел на стене. А я по-прежнему каждый месяц открывала банковское приложение и смотрела, как медленно, по чуть-чуть уменьшается цифра моего долга.
Иногда я думала, может, зря я тогда все это сказала при всех? Может, надо было промолчать, как я молчала раньше? А потом вспоминала закрытую комнату с хрусталем, вспоминала «формальность» и понимала, что нет. Не зря.
Но мать, наверное, думала иначе.