«Что за прелесть эти сказки!» — восторгался Пушкин. И был по-своему прав. Только прелесть эта, если копнуть поглубже, сродни восхищению перед средневековым триллером. Мы привыкли считать народное творчество чем-то светлым и поучительным. Но откройте оригинальные записи собирателей фольклора — и от детства останутся лишь обрывки воспоминаний, по которым проехался медведь на деревянной ноге.
Живой мертвец из печи
Одна из самых жутких русских народных сказок — «Медведь — липовая нога». Начинается буднично: старик со старухой, медведь ворует репу. Но вместо того чтобы поставить капкан, дед метнул топор и отрубил зверю лапу. Старуха сварганила из мяса ужин, а кость бросила под печь. Ночью медведь приплелся к избе, приладил на культю деревянную чурку и поёт скрипучим голосом. Заходит в дом, находит кость — и его уже не остановить. Самое страшное здесь — не каннибализм, который можно списать на голодные годы, а сам мотив: культя скрипит по половицам, искалеченный монстр возвращается. Фольклористы признают: эта сказка передаёт ощущение жуткого страха, когда зло бредёт к тебе из темноты, шаркая протезом.
Колобок: история ожившего трупа
Помните кругленький румяный комочек, который пел песенки и укатился? В сербских и карпатских версиях колобка лепят не от хорошей жизни. У стариков нет детей — обычная беда для безземельных крестьян. И они лепят себе сына из остатков муки, на сметане. Он оживает, убегает из дома, поёт «я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл» — классическая психологическая травма приёмного ребёнка? А кончается всё тем, что лиса «ам» — и нет колобка. Московский поэт Дмитрий Макаров в цикле лекций «Страшные сказки» напрямую связывает колобка с неупокоенными мертвецами: тесто — погребальная пища, колобок — символ души, которая обречена вернуться в небытие. Если читать «Колобка» без цензуры, остаётся только неотвратимость смерти и полная беспомощность перед судьбой.
Иван-дурак: мать, дрова и сарай
Забыли эпизод в «Иване-дураке», где он убивает собственную мать? У Афанасьева таких версий несколько. В одном варианте дурак везёт мать в телеге, повозка опрокидывается, старуха вылетает и разбивается насмерть. В другом — он сам насаживает её на рогатину. Причём Иван не проявляет ни раскаяния, ни особой печали — для него мать такой же неудобный предмет, как старый хлам в сарае. Исследователи до сих пор спорят, было ли это фольклорным гротеском («дурак — он и есть дурак») или отголоском древних обрядов инициации, где разрыв с родителем считался необходимой ступенью к взрослой жизни.
Афанасьев и сборник «не для печати»
Знаменитый фольклорист Александр Афанасьев записывал истории не в детском саду. Он собирал их у крестьян, пьяных бурлаков, бродячих скоморохов — и публиковал без купюр. Когда цензура запретила издание, фольклорист отправил самые неприличные тексты в Женеву под названием «Русские заветные сказки». Там были и межвидовой секс, и каннибализм, и содомия — русский народ, как выясняется, понимал толк в удовольствиях. Но эти сказки никогда не рассказывали детям. Афанасьев и его последователи сохранили для нас пласт культуры, который сейчас назвали бы «взрослым фольклором».
Зачем эта жестокость?
Народные сказки не были призваны убаюкивать. Они моделировали опасности суровой реальности. Смерть, голод, предательство, насилие — вот что поджидало за порогом избы. Как отмечает фольклорист Сергей Неклюдов, «для разных эпох и культур мера допустимой жестокости сильно различается». Сказочная жестокость — не патология творца, а интерпретация, отражение эпохи, где ценность жизни понималась иначе. Именно поэтому настоящая сказка — это не детская колыбельная. Это первое в жизни знакомство с реальностью. Только реальность та самая, неадаптированная. Та, от которой мороз по коже идёт, даже когда тебе уже за тридцать.