Глава 3
Сентябрь в городе стоял прелый, чавкающий под ногами. Окна их квартиры на первом этаже вечно потели изнутри, рисуя на стеклах мутные разводы, сквозь которые мир казался искаженным и серым. Оля вставала в шесть утра, когда Сергей еще спал, раскинувшись на кровати огромным, храпящим телом. Его широкая спина с проступившей испариной и россыпью родинок на лопатках закрывала полпостели. Она на цыпочках пробиралась на кухню, чтобы приготовить ему яичницу — непременно из трех яиц, с поджаренным до хруста краем, — и собрать термос с крепким, почти черным чаем.
Смена в «Рассвете» тянулась бесконечно. Оля сидела в стеклянном аквариуме кассовой зоны, прямая и бледная, точно фарфоровая статуэтка. Ее униформа — дурацкий голубой жилет с логотипом магазина — висел на ее острых плечах как на вешалке. Подбородок, еще недавно мягкий и юный, заострился, отчего скулы стали еще выше, а светло-карие глаза на осунувшемся лице казались огромными, почти иконописными. Она научилась улыбаться покупателям механически, не разжимая губ, и ее большой, мягкий рот все реже складывался в то выражение доверчивого удивления, которое так поразило когда-то Сергея. Теперь это был рот уставшей женщины.
Первые звоночки она списала на свою мнительность.
Сергей стал задерживаться после смен. Говорил — левак подвернулся, надо подкалымить. Оля кивала, молча наливая ему суп в тарелку с отбитым краем. Но потом появился запах. Он въедался в его форменную куртку, в волосы, в поры кожи — сладкий, приторный, как дешевые духи «Пуазон» или что-то подобное, смешанный с запахом разогретого воска и почему-то свежей выпечки. Оля знала этот запах. Эти духи были у соседки сверху.
Ее звали Вероника. И она была всем, чем не была Оля.
Иногда они сталкивались в подъезде — пропахшем кошками и сыростью бетонном колодце. Вероника спускалась по лестнице неторопливо, как королева по трапу. Это была крупная, сдобная женщина лет тридцати пяти, с тяжелой, налитой грудью, которая всегда, казалось, вот-вот выпрыгнет из глубокого выреза цветастого халата или обтягивающей кофты. Ее бедра, туго обтянутые лосинами с люрексом, колыхались в такт шагам гипнотически и нагло. Но главным в ней были волосы — копна крашеных, платиновых кудрей, мелких и упругих, словно химическая пена, обрамлявшая круглое лицо с маленьким, капризным ртом и всегда влажными, словно после поцелуя, губами, ярко накрашенными фуксией. Ее глаза, светло-голубые и чуть навыкате, смотрели на мир с выражением вечной, скучающей сытости.
— Привет, мышка, — бросила она Оле как-то раз, проходя мимо и задев ее бедром.
И от нее пахло именно так. Сладко и воском. В подъезде повис тяжелый шлейф, и Оля, вцепившись в перила своей тонкой, почти прозрачной рукой, вдруг увидела то, чего не должна была видеть. На капроновой лодыжке Вероники, прямо над пушистой тапкой с помпоном, блеснула золотая цепочка — точно такая же, как та, что Сергей на прошлой неделе «нашел» в автобусе и подарил Оле со словами: «Носи, заслужила». У Оли точно такая же лежала сейчас в шкатулке, слишком изящная и чужеродная для ее тонкой, девичьей шеи.
Оля промолчала. Внутри что-то оборвалось и упало в пустоту, но лицо осталось безмятежным. Она натянула рукава старого свитера до самых пальцев, словно пытаясь спрятаться в одежду, и тихо поднялась к себе.
Теперь каждый вечер превратился в пытку.
Сергей возвращался, шумный и неестественно веселый. Его широкое, ладное лицо с квадратной челюстью лоснилось от пота, в синих глазах плясали бесенята. Он наспех целовал Олю в лоб — сухо, словно клюя, — и сразу шел в душ, тщательно смывая с себя чужой запах. Оля же сидела на кухне, уставившись в одну точку, и слушала, как гудит вода в трубах, и представляла себе все до мельчайших подробностей. Как его огромные, грубые ладони сжимают пышные бедра Вероники. Как он вдыхает запах ее волос, тот самый, приторный, от которого у Оли теперь першило в горле.
Однажды ночью, когда он уснул, тяжело дыша ей в затылок, она осторожно выбралась из-под его руки — эта рука, с мощным запястьем и короткими, тупыми пальцами, показалась ей чугунной. Она подошла к его куртке, висящей в коридоре. Сунула руку во внутренний карман. Пальцы дрожали. Она нащупала смятую салфетку. Вытащила. На белой бумаге, жирно, небрежно, красной помадой было выведено сердце и одно слово: «Жду, тигр».
Оля аккуратно сложила салфетку и сунула обратно. Она не заплакала. Она вдруг почувствовала странное, почти ледяное спокойствие, разлившееся от груди к кончикам озябших пальцев. Она подошла к зеркалу в прихожей. В мутном, засиженном мухами стекле на нее смотрела худая, бледная девушка с припухшими от бессонницы веками, но с абсолютно сухими, горящими каким-то новым, темным светом глазами. Она смотрела на себя и видела, как постепенно исчезает та наивная Оля из глубинки, а на ее месте проступает кто-то другой — тот, кто умеет ждать и помнить.
— Что, мышка? — прошептала она своему отражению, и слово это, брошенное Вероникой, прозвучало не как оскорбление, а как обещание. Мыши умеют быть незаметными. Мыши знают все ходы и выходы.
На следующий день Сергей спросил, почему она такая тихая. Они сидели за ужином: Оля ковыряла вилкой макароны, Сергей хлебал чай, шумно втягивая жидкость сквозь зубы.
— Устала просто, — ответила она, поднимая на него свои медовые глаза. — Смена тяжелая. И голова болит.
— Бедовая ты моя, — хохотнул Сергей и потянулся через стол, чтобы потрепать ее по щеке.
И в этом жесте, снисходительном и равнодушном, было больше правды об их браке, чем во всех его ночных ласках. Оля не отстранилась. Она даже улыбнулась уголками губ. Но в эту секунду она мысленно поставила галочку. Первый пункт в длинном списке предательств, который она будет вести молча, не доверяя бумаге, а только собственной памяти.
Поздно ночью, когда луна залила их крошечную спальню призрачным, мертвенным светом, Оля не спала. Она смотрела на спящего мужа — на его разметавшиеся по подушке русые волосы, на крепкую, мускулистую шею, на губы, которые еще вчера шептали что-то в чужое ухо. Она не чувствовала ненависти. Она чувствовала странную, извращенную жалость, смешанную с брезгливостью. И в голове ее вдруг всплыл образ — далекий, но такой отчетливый. Тихая дача, запах сухой травы и глаза — выцветшие, мудрые, понимающие. Глаза отца Сергея. Почему она вспомнила о нем именно сейчас? Она отогнала это видение, уткнувшись носом в подушку. Время еще не пришло.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ