Идея поехать в деревню, где Варвара родилась и выросла, где каждый угол дома пах отцом и каждая тропинка помнила её босые ноги, пришла внезапно, как озарение, от которого не спрятаться за рациональными доводами. Этот зов был негромким, но настойчивым, будто кто‑то шептал на ухо одними согласными, без гласных, так, что слова не разобрать, но смысл понятен без них.
Она перебирала шкатулку с запасами, раскладывая мешочки и пучки по банкам, аккуратно, почти благоговейно, словно прикасалась не к травам, а к воспоминаниям. Пальцы скользили по шероховатой ткани мешочков, по сухим стеблям, по шуршащим листьям. И вдруг поняла: чертополох на исходе, осталось всего три колючих головки, которых хватит разве что на один небольшой обряд, а без него защиту ставить, всё равно что дверь на одну щеколду закрывать, когда за ней стоят трое.
Можно было, конечно, попросить у Марфы, старуха не отказала бы, даже дала бы с запасом. Но Марфа сама, когда Варвара зашла к ней за пустырником, предупредила своей скрипучей интонацией, от которой по спине бежали мурашки:
— Чертополох у меня остался прошлогодний, слабый. Лежал, пылился, силу растерял. Тебе нужен свежий, с тех мест, где корни глубоко, где земля помнит, кто по ней ходил и что заклинания шептал.
— С каких мест? — не поняла тогда Варвара, хотя внутри уже всё сжалось в тугой, холодный комок.
— С твоих, — Марфа прищурилась так, что её морщинистые веки почти сомкнулись, и сквозь узкие щели блеснули тёмные, колючие глаза, — где отец собирал. Где вы вместе ходили. Земля там сильнее. Ещё помнит его шаги, его руки, его заговоры.
Варвара тяжело вздохнула, с чувством, которое трудно выговорить словами. Оно было похоже на камень, который лежит на груди и мешает дышать полной грудью. Она не была в родной деревне с того самого дня, когда села в старый, пахнущий овчиной и бензином автобус и уехала в Сосновку, оставив позади отцовский дом, травы, его могилу на пригорке и ту самую жизнь, от которой бежала, но которая, как оказалось, догнала её даже здесь. Воспоминания нахлынули волной: запах свежескошенной травы, шелест листьев, голос отца, который учил её различать травы…
— Я с тобой, — сказал Денис, когда она заикнулась о предстоящей поездке (заикнулась робко, почти виновато, будто просила разрешения, а не сообщала о решении). Они сидели на крыльце, пили вечерний чай, и солнце уже садилось за лес, окрашивая небо в розовые и лиловые тона. Лучи скользили по лицу Дениса, подчёркивая линии скул, тень от ресниц на щеках. — Одну не пущу. Кот — не в счёт.
— Почему это я не в счёт? — возмутился Яшка, который до этого делал вид, что спит на подоконнике, но на самом деле внимал каждому слову. Его голос прозвучал неожиданно громко в вечерней тишине. — Я и машину могу вести, если надо будет. У меня рефлексы лучше, чем у некоторых двуногих.
— Кто тебе педали нажимать будет? — усмехнулся Денис, и в его смехе не было злорадства, только теплота, от которой Варваре становилось и спокойно, и чуть‑чуть грустно. В этот момент она остро почувствовала, как ей не хватало простого человеческого участия, не связанного с её даром и обязанностями.
— Ладно, — сказала она, потому что спорить не хотелось, да и, если честно, ехать одной в деревню, где каждый куст, каждый камень напоминает об отце, было страшновато, не тем холодным, липким страхом, который нападает перед сущностями, а другим, глубинным, который живёт в том месте, где заканчивается сила и начинается простое человеческое одиночество. А с Денисом будет легче. Пусть он не знает заговоров, не чувствует теней, не слышит шёпота в стенах, зато он рядом. И это уже немало. В его присутствии мир казался более устойчивым, менее зыбким.
*****
Собрались быстро, как на вызов, которого не ждали, но который требует немедленного ответа. Варвара складывала вещи с какой‑то лихорадочной поспешностью, будто боялась, что если остановится хоть на мгновение, то передумает. Взяли термос с мятным чаем, бутерброды с сыром и колбасой (Яшка лично проверил ассортимент и остался доволен. Он обошёл продукты по кругу, принюхался и важно кивнул). Плед, на котором настоял кот: «на заднем сиденье холодно, а мне, между прочим, не семнадцать лет»; пустые мешки для трав, ножницы, верёвку и, конечно, пуговицу, которую Варвара сунула в нагрудный карман куртки, у сердца. Пуговица тут же потеплела, будто одобряя решение.
Денис сел за руль своего рабочего, битого‑перебитого «уазика», который рычал, как зверь, но тащил, где другие машины вставали колом. Варвара рядом, на пассажирском сиденье, положив на колени рюкзак с провизией. Яшка устроился на заднем сиденье, свернулся на пледе калачиком и зажмурился с видом кота, который едет в ссылку, но не жалуется, потому что его не спросили. Его хвост слегка подрагивал, то ли от раздражения, то ли от любопытства.
— Трогай, — сказала Варвара, и «уазик» дёрнулся, чихнул выхлопом и покатил по дороге, оставляя позади Сосновку, её покосившиеся заборы, крыши и липкое спокойствие, которое всегда предшествует чему‑то важному. Ветер ударил в лобовое стекло, зашелестел листьями вдоль обочины, будто шептал: «Наконец‑то. Наконец‑то ты возвращаешься».
Варвара сжала пуговицу в кармане. Дорога вилась перед ними, уходя за горизонт, а где‑то там, в глубине души, она уже чувствовала: скоро всё станет на свои места. Или, по крайней мере, начнёт становиться.
*****
Чем дальше они отъезжали от Сосновки, тем пуще и глуше становилось вокруг, будто кто‑то выключал свет в комнатах за их спиной, одну за другой, пока не осталась только дорога, лес по бокам и низкое, серое небо, которое, казалось, давило на крышу «уазика» всем своим свинцовым весом. Воздух сгущался, становился плотнее, словно наполнялся незримыми тенями прошлого, которые тянулись за машиной, цепляясь за колёса.
Дорога сначала была асфальтированной, ещё советской, с заплатками на заплатках, с трещинами, в которых пробивалась трава, упрямая и цепкая, как память. Но километров через тридцать превратилась в грейдер, который когда‑то, наверное, был ровным, а теперь стал похож на стиральную доску: машину трясло так, что Варвара держалась за поручень, чувствуя, как каждый толчок отдаётся глубоко внутри. Яшка на заднем сиденье издавал звуки, похожие на те, что бывают у старых, рассыпающихся холодильников: недовольное, утробное ворчание, которое прерывалось вздохами, полными кошачьего негодования.
Потом грейдер кончился, дорога превратилась в разбитую, колейную грунтовку, по краям которой цвёл иван‑чай и высокая, прошлогодняя крапива, бурая, шершавая, с острыми листьями, будто предупреждающая: «Не подходи». Поля по сторонам зарастали бурьяном, берёзы стояли сухими, с обломанными ветвями, словно изувеченными руками, тянущимися к небу в безмолвной мольбе. По дороге попадались пустые деревни, дома с заколоченными окнами, с покосившимися заборами, с почтовыми ящиками, из которых никто не вынимал газет, потому что некому было их читать. В этих деревнях не было ни движения, ни звука, только тишина, тяжёлая и густая, как туман, и в ней чудилось что‑то затаённое, выжидающее.
— Вымерло всё, — сказал Денис, притормаживая у очередной такой деревни, где на улице не было ни человека, ни собаки, ни даже вороны на столбе. Его голос прозвучал слишком громко в этой мёртвой тишине, и Варвара невольно вздрогнула. — Надо было по привычной дороге ехать, а не путь срезать…
— Люди уехали, — ответила Варвара, глядя на очертания деревенских домов, которые в её детстве были полны голосов и смеха, а теперь стояли, как старые, забытые фотографии. — Кто в город, кто на тот свет. Земля осталась, а тех, кто на ней работал, уже нет.
Яшка сидел на заднем сиденье, прижав уши к голове, и молчал: не ворчал, не комментировал, не спрашивал, скоро ли приедут, а просто молчал, и это молчание от кота было красноречивее любых слов, потому что Яшка никогда не молчал, когда было всё в порядке. Его внимательные глаза смотрели в окно, будто видели что‑то, недоступное людям.
По дороге «уазик» застрял дважды: сначала в глубокой луже, оставшейся после недавних дождей. Колёса беспомощно крутились, разбрызгивая тёмную жижу, а машина лишь глубже увязала в мягком грунте; потом на крутом подъёме, где Денис долго и упорно пытался взять препятствие с разгона, но машина, будто ослушавшись, снова скатывалась вниз.
Варвара молча наблюдала, как Денис выходит, пинает колесо, чертыхается, потом подкладывает под него ветки и камни. Яшка на заднем сиденье недовольно ворчал:
— Ну и транспорт… В следующий раз я сам за руль сяду. У меня хотя бы когти есть — вцепился бы и полз, как жук.
— Помолчи, навигатор, — буркнул Денис, вытирая пот со лба.
Наконец, после очередного рывка и натужного рёва мотора, «уазик» выбрался на твёрдую дорогу. Машина покатила вперёд, покачиваясь, словно уставший путник, добравшийся до дома.
В деревню Варвары въехали под вечер, когда солнце уже коснулось верхушек леса и тени вытянулись до половины улицы, сделав её похожей на полосатую, чёрно‑розовую клетку. Варвара глубоко вздохнула, чувствуя, как сжимается сердце в груди.
Вечернюю тишину разорвал звонкий детский смех. За «уазиком» бежала детвора: босоногая, румяная, с горящими глазами. Мальчишки показывали пальцами на машину, девчонки хихикали, пряча лица за ладошками. А следом, из‑за заборов и калиток, стали появляться взрослые: любопытные жители заглядывали в окна «уазика», и, увидев Варвару, ахали, прижимали ладони к ртам, крестились, переговаривались шёпотом. Кто‑то махал рукой, кто‑то улыбался, узнавая, кто‑то просто стоял и смотрел, будто не веря своим глазам.
Варвара замерла, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Она вдруг отчётливо поняла, что скучала по этому месту: по улицам, по лицам, по родному воздуху, наполненному запахами сена, печного дыма и цветущих астр. По тому, как солнце ложится на крыши домов, как ветер играет с занавесками в открытых окнах, как дети смеются, гоняя мяч по пыльной дороге. Всё это было её частью, тем, что она когда‑то оставила, убежала, спряталась от боли, воспоминаний и самой себя.
И ей стало стыдно. Стыдно за то, что бросила всё это, за то, что позволила страху и боли выгнать её отсюда, за то, что так долго избегала этих улиц, этих людей, этого дома. Стыд жёг изнутри, смешиваясь с теплом узнавания, с радостью встречи, с болью возвращения. Она смотрела на знакомые лица, и в горле стоял ком.
*****
Отчий дом стоял в конце улицы, там, где раньше начинались поля, а теперь начинались заросли малинника и молодых берёз, которые наступали на человеческое жильё с той тихой, неумолимой настойчивостью, с какой природа возвращает себе то, что когда‑то отдала. Они росли густо, переплетаясь ветвями, будто хотели скрыть дом от чужих глаз, спрятать его в своей зелёной тени.
Крыша просела посередине, на месте бывшего конька, образовалась впадина, в которой, наверное, уже вырос мох. Козырёк над крыльцом покосился так, что на него страшно было смотреть, казалось, он вот‑вот рухнет, придавив того, кто осмелится подойти ближе. Забор местами повалился: штакетник лежал в крапиве, перепутавшись с вьюнком и глухой крапивой, а калитка, которую когда‑то красил отец, висела на одной петле и при каждом порыве ветра издавала жалобный, скрипучий стон, похожий на вздох старого человека.
Дверь в дом тоже висела на одной петле, нижняя отлетела, и дверь перекосилась, открывая узкую, тёмную щель, из которой тянуло холодом и плесенью, запахом сырости и чего‑то ещё, неуловимого, но тревожного, будто сам воздух внутри был пропитан памятью, которая не хотела отпускать.
— Не хочу туда, — вдруг сказал Яшка, когда Денис заглушил двигатель и все трое замерли, глядя на покосившееся крыльцо и тёмные окна, которые смотрели на них пустыми, мёртвыми глазами. Его голос звучал непривычно тихо.
— Трусишь? — спросил Денис, оборачиваясь к коту.
— Не трушу, — ответил Яшка.— Чую. Там память зубастая. Не страшная, но липкая. Если я зайду, потом месяц буду отчищаться от того, что там витает. А у меня, между прочим, здоровье не железное.
— Что значит — «зубастая»? — спросила Варвара, хотя догадывалась, какой будет ответ. Её пальцы невольно сжались, и пуговица в нагрудном кармане чуть потеплела, будто предупреждая.
— Память, которая кусается, — кот аккуратно спрыгнул с сиденья на пыльную землю. — Не больно, но липко. Потом не отчистишься ни солью, ни полынью, ни святой водой. — Он помолчал, почесал за ухом и добавил уже тише: — Я дом охранять буду. А вы идите. Если через час не выйдете — я сам за вами. Даже если придётся через ту щель пролезать.
Варвара переглянулась с Денисом. В его глазах был страх, который появляется, когда ты не знаешь, чего ждать, но понимаешь, что это что‑то сильнее тебя. Она увидела в нём отражение собственных чувств: тревогу, неуверенность, но и решимость.
— Идём, — сказала она и шагнула к крыльцу, чувствуя, как пуговица у сердца становится горячей. Ветер шевельнул её волосы, донёс слабый запах полыни и чего‑то ещё, того, что она не могла назвать, но что было связано с отцом, с домом, с её прошлым. И Варвара, сглотнув ком в горле, сделала первый шаг к двери, к тому, что ждало её внутри.
*****
Внутри дома было темно и пыльно, так темно, что Варвара не сразу разглядела стены, а так пыльно, что каждый вдох давался с трудом, будто она нюхала старую, истлевшую ткань, пропитанную десятилетиями тишины. Пыль висела в воздухе, клубилась вокруг, оседала на ресницах, на губах, на кончиках пальцев, она была осязаемой, почти живой, словно сама дом дышал ею, выдыхал воспоминания, которые больше некому было услышать.
Солнце уже садилось, и в щели меж брёвен, в разбитые окна пробивался оранжевый, почти кровавый свет, выхватывая из темноты старую мебель: стол, на котором отец когда‑то резал травы, лавки, стулья, печь, которую он белил каждую весну и которая теперь покрылась чёрными пятнами, будто сама впитала в себя горечь последних дней.
Пахло запустением, мышами (их чувствовалось много) и ещё чем‑то сладковатым, приторным, от чего тошнило, тем, что отец называл «тлением души»: памятью о жизни, которая ушла, но не до конца. Этот запах цеплялся за глотку, оседал в лёгких, напоминал, что здесь когда‑то было тепло, смех, разговоры, шаги, дыхание, а теперь только тишина и мыши.
— Здесь кто‑то есть? — шёпотом спросил Денис, и его голос, обычно твёрдый, сейчас звучал тонко, по‑детски, будто он вдруг оказался в том возрасте, когда всё вокруг кажется огромным и пугающим.
— Нет. Никого, — Варвара прошла на кухню, скользя пальцами по стенам, по косякам, по шершавой, некрашеной двери. Дерево было холодным, шершавым, с трещинами, в которые забилась пыль. Стол, лавки, полка с банками: всё было на месте, но пусто. Даже посуды не осталось — вандалы? Или сама ушла, растворилась вместе с жизнью? Она провела ладонью по столешнице, и на пальцах остался серый след.
— Как… как такое возможно? — прошептала девушка, чувствуя, как внутри закипает горячая, колючая злость. — Всего несколько месяцев… А такое чувство будто дом заброшен десятилетиями…
И тут в комнате отца послышались шаги.
Чёткие, тяжёлые, размеренные, кто‑то ходил из угла в угол по половицам, которые помнили её детство, когда она бегала босиком и пряталась от отца за печку.
Скрип — и затишье.
Скрип — и затишье.
Как секундная стрелка, отсчитывающая время, которого уже не осталось. Звук был настолько реальным, что Варвара почти видела, как половицы прогибаются под чьей‑то невидимой ногой.
— Слышишь? — спросила Варвара, замирая на пороге.
— Слышу, — Денис побледнел так, что его веснушки стали похожи на тёмные пятна, а рука, которой он держался за косяк, дрожала. — Это кто?
— Память, — Варвара вспомнила слова Яшки и почувствовала, как пуговица у сердца становится горячее, будто соглашалась. — Не бойся. Она не живая. Она просто то, что осталось.
Она вошла в комнату отца.
Пусто. Только кровать, на которой он у.м.е.р, застеленная старым, выцветшим покрывалом; тумбочка, на которой стояла керосиновая лампа; портрет на стене: отец молодой, в рубашке, без усов, с разбойничьей усмешкой, которая появлялась на его лице, когда он рассказывал байки из своей молодости. Взгляд с портрета был живым… или это просто игра теней?
На полу были следы, которые двигались сами по себе, перетекали из угла в угол, сжимались и расширялись, будто кто‑то невидимый ходил и не мог успокоиться. Они были скорее дымчатыми, полупрозрачными, как туман, который не хочет рассеиваться.
Варвара достала пуговицу из нагрудного кармана, сжала её в кулаке. Она была горячей, такой горячей, что Варвара почувствовала, как пальцы начинает покалывать, но не убрала, сжала крепче, чувствуя, как тепло перетекает в запястье, в руку, в плечо, давая силы. Это тепло шло изнутри, из того места, где жила память о руках, державших эту пуговицу до неё.
— Пап, — сказала она, глядя не на портрет, а в пустоту, туда, где ходили шаги и клубились тени. — Я за травами. Чертополох нужен. Ты знаешь где.
Шаги затихли, но не сразу, а постепенно, будто тот, кто ходил, замедлялся, прислушивался, узнавал. Кто-то коснулся её волос, пробежал по шее, будто провёл невидимой рукой.
Сквозняк распахнул дверцу старого, потемневшего шкафа, где отец хранил свои самые сильные травы, те, которые собирал в полнолуние и заговаривал особым, тайным шёпотом.
В глубине полк лежал свёрток из старой, пожелтевшей газеты, перевязанный бечёвкой. Варвара протянула руку, взяла его, чувствуя, как бумага шуршит и почти рассыпается от времени, развернула.
Внутри был пучок сухого чертополоха. Того самого, сильного, с длинными, острыми иглами и крупными, фиолетово‑чёрными головками, которые отец называл «громом» и «поручителем». Он пах горько, терпко, как пахнет степь в середине лета, когда воздух дрожит от зноя, а трава выгорает до белизны. Этот запах ударил в нос, заставил сердце сжаться, он был таким знакомым, родным, что на мгновение Варвара снова оказалась в детстве, рядом с отцом, в его тени, под его защитой.
— Оставил, — тихо сказала Варвара, и голос её дрогнул, потому что внутри, там, где жила память, что‑то сжалось и отпустило одновременно. — Знал, что приду даже после своего позорного побега.
Денис стоял на пороге, не решаясь войти, но не из трусости, а из того особого, уважительного страха, который бывает у людей, чувствующих, что сейчас происходит нечто, что не предназначено для чужих глаз. Он смотрел на Варвару, на её лицо, освещённое последними лучами солнца, и, кажется, начал понимать то, чего раньше не мог осознать.
— Всё в порядке, — сказала Варвара, пряча чертополох в мешок. — Здесь только я и он. И ничего больше.
Она собрала ещё травы: зверобой на чердаке (там было душно, жарко, и пахло сухой, горячей древесиной, а пыль висела в лучах света, как золотые нити); полынь в сенях (она росла прямо из щелей в полу, колючая, горькая, живучая); мяту в огороде, который зарос так, что не пройти, трава стояла выше пояса, и под ней угадывались старые, брошенные грядки, которые когда‑то держали форму, а теперь расползлись, потеряли границы, как и сама память о тех, кто их возделывал.
Она работала быстро, но бережно, как учил отец: «Не вырывай с корнем, бери, сколько надо, остальное — земле. Земля не железная, она каждую травинку помнит». Ножницами срезала верхушки, пальцами обламывала лишние ветки, шепча короткую благодарность тем силам, что растили эти травы. В каждом движении было что‑то ритуальное, почти молитвенное, будто она не просто собирала растения, а восстанавливала связь с прошлым.
Денис помогал молча, только иногда оглядывался на дом, из которого доносились шаги… они не прекращались, ходили, ходили, ходили, как часы, которые некому остановить.
— Они не прекращаются, — сказал он, вытирая пот со лба и глядя на тёмные окна, в которых не было ничего, кроме черноты.
— Не прекратятся, — ответила Варвара, завязывая мешок. — Пока дом стоит. Это не зло. Это просто — память. О том, кто здесь жил, кого любил, кого не сберёг.
*****
Они вышли со двора затемно, когда небо над деревней стало тёмным, глубоким, с первыми, робкими звёздами, которые ещё не разгорелись, а только намечались на горизонте, бледные искорки, будто кто‑то случайно рассыпал серебряную пыль по бархату ночи. Воздух был густым, пропитанным запахом остывающей земли и влажной травы.
Яшка сидел под «уазиком», нахохлившись, вжав голову в плечи, и дрожал, но не от холода, потому что ночь была тёплой, душной, с лёгким ветерком, который шевелил верхушки трав, а от того, что чувствовал то же самое, что и они: память, которая липнет к шерсти, въедается в кожу, остаётся с тобой навсегда. Его усы подрагивали, а глаза, жёлтые и настороженные, смотрели куда‑то в сторону дома, будто видели то, что недоступно людям.
— Живы? — спросил он, вылезая из‑под машины и отряхиваясь. — Не укусила?
— Нет, — Варвара села в «уазик», положила мешки с травами на сиденье и почувствовала, как от чертополоха, полыни и мяты идёт то же тепло, что и от пуговицы. Оно было не резким, а ровным, успокаивающим, будто сама земля шептала: «Всё хорошо. Ты сделала правильно». — Папа оставил чертополох. Знал, что приду. Или надеялся.
— Он вообще много знал, — кот запрыгнул на заднее сиденье, свернулся на пледе и добавил, уже закрывая глаза: — Ладно, поехали. Здесь холодно. И память липнет к шерсти. Я потом ещё месяц буду вычёсываться.
Денис завёл мотор. «Уазик» рыкнул, чихнул, закашлялся и вырулил на дорогу, которая вела их обратно, в Сосновку. Машина покачивалась на неровностях, фары выхватывали из темноты то пучок травы, то корявый пень, то тень от дерева, которая на мгновение казалась чем‑то большим, чем просто тень.
Варвара смотрела в зеркало заднего вида, пока дом, старый, покосившийся, тёмный, не скрылся за поворотом, растворился в ночи, исчез за деревьями. Она следила за ним до последнего, пока очертания не слились с чернотой леса, пока свет фар не перестал выхватывать его силуэт.
— Прощай, — сказала она, и в этом слове было столько всего, что не выговорить за один раз: и боль, и благодарность, и принятие, и то щемящее чувство, когда прощаешься с прошлым, чтобы идти дальше.
*****
Дома, за поздним ужином, когда Варвара уже перебрала травы, разложила их по банкам и подписала корявым почерком («чертополох с родной земли, сильный, осторожно при работе»), Яшка спросил, сидя на котле:
— Ты теперь будешь туда ездить? За травами?
— Нет, — Варвара покачала головой, чувствуя, как пуговица у сердца соглашается, одобряет и отпускает. Тепло от неё шло ровное, размеренное, как дыхание, и в нём не было ни тревоги, ни напряжения, только покой. — Взяла, что нужно. А остальное пусть там растёт. Я теперь собираю в Сосновке. Эта земля — она тоже сильная. Просто я раньше не умела её чувствовать.
— Правильно, — кот потянулся, выпустив когти, и зевнул, показав розовый язык. — Чужая память — она тяжёлая. Даже если добрая. Ты там не живёшь больше. Твоя жизнь — здесь.
Варвара погладила пуговицу, сжала её в ладони, чувствуя, как тепло перетекает в пальцы, в запястье, в грудь, согревая что‑то глубоко внутри, что боялось, что не успела, не попрощалась, не поняла. Это тепло было не просто физическим ощущением, оно шло из самого сердца, из той точки, где соединялись прошлое и настоящее, где отец был не тенью, а силой, не грузом, а опорой.
Она вернулась. Попрощалась. И теперь можно было идти дальше.
Не оглядываясь, не цепляясь, не оставляя в том доме частицу себя, потому что она всегда будет там в том, что осталось после отца: в чертополохе, в памяти, в пуговице у сердца. В том, как он учил её слушать землю, как показывал, где искать силу, как объяснял, что настоящая магия — не в заговорах, а в умении быть живой.
Пуговица была тёплой. Яшка заснул на диване, его дыхание стало ровным, а усы чуть подрагивали, наверное, снилось что‑то кошачье, уютное. Денис уехал, но обещал вернуться завтра, помочь с огородом.
А Варвара смотрела в окно, на звёзды, которые в эту ночь были особенно яркими, будто кто‑то вымыл небо и развесил на нём самые чистые, самые далёкие огни. Она думала о том, что дом, в который она боялась возвращаться, отпустил её без слёз, без обид, без укора.
Просто взял — и отпустил.