Лето в Западной Сибири выдалось щедрым на тепло, а значит, в лесах поспевала искристая янтарная смола кедровых шишек. Для семнадцатилетнего Дмитрия Алексеева это был не просто способ заработка, а настоящая романтика северной глухомани. В отличие от сверстников, липнущих к экранам, Дима чувствовал лес нутром, отец брал его с собой на промысел с десяти лет. Друг Кирилл, городской парень из Тары, напротив, шёл за компанию, путаясь в хвое и постоянно оглядываясь на шорохи.
Июльским утром они вышли налегке. Только корзины, нож да немного хлеба. План был прост: углубиться на полтора километра от бетонной трассы, где возле старой деревни Медвежья Грива ещё оставались дикие кедрачи. Ребята переругивались, смеялись, пока не заметили бурелома, заваленного великанами-кедрами. Шишки там было — как грязи.
— Диман, смотри! — крикнул Кирилл, обдирая колени о валежник. — Этот конус я сам сшибу.
В этот самый момент, увлёкшись добычей, они потеряли друг друга. Тишина накрыла Дмитрия через полчаса. Он замер, прислушиваясь. Вместо треска сучьев под ногами друга — только птичий щебет, который быстро сменился гнетущим, ватным безмолвием.
— Кирюха! — крикнул Дима сначала весело. Гулкое эхо вернулось откуда-то из болотистой низины. — Эй, я шучу! Хватит прятаться.
Тишина.
Солнце, ещё час назад стоявшее над макушками, вдруг нырнуло за зубчатый горизонт. Сразу похолодало. Дима полез на ближайший кедр. Высота открыла жуткую картину: во все стороны, до самого края земли, тянулось бескрайнее зелёное море. Ни дымка, ни просвета, ни родной вышки ЛЭП. Море без берегов.
«Я заплутал», — холодной иглой кольнуло под ложечкой.
Он попытался идти на свой след, но ноги сами кружили его, словно белка в колесе. «Стал кричать — никто не откликается. Ходил и ещё больше заплутал», — вспоминал он потом. Наконец, взмокший и злой на самого себя, он сел на моховую кочку. В голове билась единственно верная мысль: остановись. Прекрати кружить. Жди. А вдруг Кирилл орёт в отдалении? Но вокруг было царство растений и насекомых. Ни души. Лесу не было конца.
Прождав на одном месте два часа, Дима понял, что если не начнёт искать кров, то ночь в одиночку в тайге станет последней. Небо на западе окрасилось в цвет старого синяка.
Удача улыбнулась, когда ноги уже предательски чавкали в болотных сапогах. Метрах в трёхстах, у подножия кряжа, темнел грубо срубленный сруб — охотничий домик. Дверь без петель держалась на ремнях. Внутри пахло прелой шкурой, дымом и мокрой щепой. Печка-буржуйка, нары из горбыля. В углу — ржавая консервная банка. Спасибо предкам, не забывали ставить сторожки.
Всю ночь Дима не смыкал глаз. Прижимаясь к стене, он слушал, как за тонкими брёвнами ухает филин и переламывает сучья неведомый зверь. К утру небо посерело. И тут его осенило: «Если я останусь в этом домике, они найдут только мои кости. Я должен идти дальше, на солнце, к людям».
На четвёртый час поисков уронив отца в гипертонический крик. Мать Дмитрия обзвонила всех — от полиции до егерей. В посёлке районного масштаба, Усть-Ишим, загудела сирена. Собралось почти сто человек: два экипажа полиции, спасатели в ярко-оранжевых куртках, местные мужики на «буханках», старухи и даже отряд школьников-волонтёров.
Лес большой, пацан с головой, но без опыта, — хмурился седой начальник поисков, перебирая карты лесничества.
Загудел вертолёт МЧС. Стеклянное стрекозиное брюхо зависло над кронами, прочёсывая квадрат за квадратом. Дима в это время выбирался из мохового болота, где его рано утром атаковала бешеная стая слепней. Увидев высоко в небе полосатую машину, сердце его совершило кульбит.
— Я здесь! — заорал он так, что сорвал голосовые связки. — Тута я, дураки!
Он сорвал с себя мятую клетчатую кофту и начал бешено махать ею над головой, прыгая на кочках. Лопасти казались такими близкими, что, если подпрыгнуть выше, можно задеть их рукой. Но вертолёт, сделав круг над гривой, резко ушёл в сторону Омска. Винты растаяли в серой мути.
«Это был самый яркий момент отчаяния», — скажет Дима позже. Он сел прямо в мох и разрыдался. Голод, который до этого был просто фоном, вдруг скрутил живот огнём. Хлеб кончился ещё вчера утром. Во рту пересохло так, что язык стал похож на ремень.
Он ел всё, что горевало под ногами: терпкую, как уксус, клюкву и водянистую бруснику. Ягоды не насыщали, лишь давали иллюзию влаги. А влагу хотелось мучительно. Вспомнив уроки выживания, он нашёл тихий ключ в низине. Но на поверхности была только ржавая болотная жижа.
— Пей — приказал он себе.
Он зачерпнул ладонями воду. Она отдавала сероводородом, тиной и гнилью. Воняла так, что выворачивало. «Жить захочешь — чего не сделаешь», — он пил мелкими глотками, чувствуя, как жижа скользит по пересохшему горлу.
Ночь сменилась днём. День — новой ночью. Счёт потерян.
На третью ночь случилось то, что сделало бы седым и взрослого мужика. Дима брёл по звериной тропе, машинально собирая шишки для перекуса. Мыслей не было. Остались только инстинкты: идти, жевать, дышать. Сумерки опускались быстро. И тут он услышал странный звук — не лай шакала, не треск дятла. Это было ритмичное, тяжёлое сопение и… хруст.
Хруст, с которым крупный хищник перекусывает позвонки лосю.
Волосы на затылке зашевелились по одному. Дима медленно, заклинивая шеей, повернул голову. Сначала он увидел груду чёрной шерсти, переливающейся на закате стальным отливом. Затем — загривок, покачивающийся, как скала. Потом — огромную треугольную голову с маленькими, масляно-злыми глазами.
В шести-семи метрах стоял медведь. Не шатун, не сеголеток. Здоровенный ломовой самец, учуявший запах человека, понявшего, что двуногий слаб.
Времени на страх не было. Дима позже признается: «Мы оба испугались. Но он зверь. А я понял: если побегу — конец».
Не помня себя, он схватил первое, что попалось под руку — увесистую кедровую палку-крюку, всю в сучьях, похожую на дубину древнего человека. Он не стал кричать тонко и скулёжно. Он заорал. Заорал так, как не орут даже младенцы. Это был рёв, смешанные отчаяние и ярость живого существа, которое не собирается становиться мясом.
— ПОШЁЛ ВОН !!!
Он прыгнул вперёд (прыгнул на медведя!) и со всей силы треснул палкой по ближайшей сосне. Звук от удара разнёсся по лесу, как выстрел. Медведь, привыкший, что всё бежит от него, на секунду опешил. Глаза мишки на долю секунды стали человеческими: в них мелькнуло растерянное «А че это он?!». А Дима сделал ещё шаг и замахнулся палкой, целясь в нос зверю.
Зверь ломанулся в кусты. С треском, матерясь по-медвежьи, он утопил чащу, ломая молодые берёзы. Тишина, упавшая потом, была страшнее его рыка.
Дмитрия трясло до утра. Он нашёл углубление в корнях гигантской лиственницы, прижал колени к груди и не спал, вслушиваясь в шорохи. Слезы текли сами собой, но он не мог их остановить.
— Если я сейчас засну, он вернётся. Или другой, — шептал он, кусая руку, чтобы не отключаться.
На рассвете пятого дня случилось чудо. Или награда за смелость. Дима вышел на огромную просеку с обгоревшими пнями и, запрокинув голову, увидел их. Столбы. Линии электропередач. Высокие, гудящие провода, которые вели туда, где есть ток, свет и люди.
— Теперь ты не спрячешься, — прохрипел Дима.
Он потерял ощущение времени, когда брёл под этими проводами. Оказалось, интуиция вела его не куда-нибудь, а в прошлое. Через пять часов ходьбы лес расступился. Дима стоял на окраине брошенной деревни, где когда-то жила его бабка до переезда в Омск. Покинутые дома смотрели пустыми глазницами окон, но рядом — это было главным — асфальт. Трасса.
Силы кончились, когда он вышел на дорогу. Он просто сел на обочину, пахнущую горячим битумом, и поднял ладонь. Серая «Газель» пронеслась мимо. Вторая — тоже. И тут, из-за поворота, выползал старенький УАЗ «буханка» цвета хаки. Дима узнал его. Бампер, крашеный серебрянкой, приваренный справа кенгурятник. Это был сосед, знакомый его отца — Иван Петрович, который как раз возвращался из Омской областной больницы в свой Усть-Ишим.
Машина резко затормозила.
— Димка?! Ты че тут делаешь в синяках? А мать с отцом… Дима, ты живой? — старый водитель вывалился из кабины, на ходу крестясь. — Сто человек тебя ищут, вертолёты летают!
Дима открыл рот, но из горла вырвался только хриплый смех. Он обнял Ивана Петровича, пахнущего бензином и махоркой, и разрыдался в его телогрейку.
Через три часа он был дома.
Врачи в Усть-Ишимской больнице потом разводили руками: истощение, лёгкое обезвоживание, гематомы, психологическая травма. А главное — жив!
А вечером того же дня, накормив Дмитрия горячим бульоном, отец спросил:
— И как ты его?
— Как? — Дима посмотрел на свои руки, которые всё ещё слегка дрожали в локтях. А никак. Я просто забыл, что я мальчишка. Я вспомнил, что я сибиряк.
За окном шумела тайга. И в этот раз она казалась не врагом, а суровым, но честным учителем. Тот, кто сумел прогнать медведя голыми руками и выжить в болоте, уже никогда не будет прежним.