Я заметила его на третью субботу.
Не потому что он был чем-то примечателен. Мужчина как мужчина – под шестьдесят, куртка на молнии, молния не до конца застёгнута, сантиметра три незакрытых у ворота. Кассир краеведческого музея замечает такие вещи. Восемь лет за одним столом – и начинаешь видеть детали, которые другие не видят.
Он пришёл в первый раз – я выдала билет, он взял, пошёл. Я записала: один взрослый, суббота. На второй раз – то же самое. На третий я посмотрела, куда он идёт. И поняла, что всегда – в один и тот же зал.
Зал советского быта у нас в правом крыле. Небольшой. Буфет с посудой за стеклом, этажерка с книгами, радиола «Рекорд», телевизор КВН в деревянном корпусе. Всё под стеклом или за верёвочками. Всё на своих местах уже двенадцать лет.
Я вернулась к своему журналу. Карандаш лёг параллельно краю стола, как всегда. Я не думала об этом мужчине. Просто отметила.
***
Прошёл ещё месяц. Четыре субботы – четыре записи в журнале. Один взрослый, билет, зал советского быта.
На пятую субботу он пришёл в половине одиннадцатого, как обычно. Я выдала билет. Он взял. Сделал шаг – и я вдруг спросила:
– Вы всегда идёте в один зал.
Он остановился. Посмотрел на меня. Не удивился особенно.
– Да, – сказал он.
– Почему именно этот?
Вопрос получился прямым. Даже резковатым, наверное. Но я провела за этой кассой восемь лет и разучилась ходить вокруг да около. Он это, кажется, почувствовал – потому что не обиделся.
– Там вещи, – сказал он. И помолчал. – Как у нас дома были.
Я ждала.
– Буфет такой же стоял на кухне. Радиола. Телевизор с линзой поверх экрана, чтобы изображение казалось больше.
– У вас сохранились? – спросила я.
Он покачал головой.
– Нет. Дети переезжали – выбросили. – Он помолчал. – Говорят, незачем хранить.
Я не знала, что сказать. Он и не ждал ответа.
– Здесь всё на месте, – сказал он тихо. И пошёл в правое крыло.
Я смотрела ему вслед. Потом взяла карандаш. Потом положила обратно.
Незачем хранить.
Восемь лет я сижу в музее, где хранят всё. Фотографии людей, которых уже нет. Письма, которые никто не читает. Чайники, из которых никто не пьёт. Буфеты без еды. Часы без времени. А где-то у него теперь пустое место там, где всё это стояло.
***
Через две недели он снова пришёл. В половине одиннадцатого, в субботу. Молния – на те же три сантиметра не застёгнута.
Но в этот раз он нёс что-то. Сверток в старой газете. Остановился у кассы.
– Вот, – сказал он и положил на стойку.
Я посмотрела на него. Он кивнул – открывай, мол.
Я развернула газету. Внутри был будильник. Советский, круглый, с двумя колокольчиками сверху. Корпус белый, местами пожелтевший. Стрелки стояли. На шесть двадцать две.
– Нашёл на чердаке, – сказал он. – Не знал, что осталось. А вот – остался. Подходит к экспозиции?
Я взяла будильник в руки. Тяжёлый – настоящий, не сувенир. Я провела пальцем по корпусу. Ни трещин, ни сколов. Только пятна от времени и одно место, где краска чуть вздулась с краю – совсем чуть-чуть.
Подходит. Ещё как подходит.
– Подождите, – сказала я.
Я вышла из-за кассы. Прошла по коридору, постучала в дверь с табличкой «Директор». Константин Иванович поднял голову от бумаг.
– У нас посетитель принёс будильник. Советский, в хорошем состоянии. Хочет передать в экспозицию.
Константин Иванович снял очки. За восемь лет это был второй раз, когда я входила к нему с такой новостью. Первый раз – бабушка принесла стопку открыток сорок пятого года. Он тогда встал из-за стола.
Сейчас тоже встал.
Он пришёл к кассе, посмотрел на будильник. Поднял. Повернул. Заглянул снизу.
– Откуда? – спросил он у мужчины.
– С чердака. Родительский был. Я думал, всё выбросили. А он нашёлся.
Константин Иванович кивнул. Один раз, коротко.
– Берём. Оформите документы у Татьяны Алексеевны, она в архиве. – Он посмотрел на мужчину. – Ваше имя будет на табличке. «Передал в дар». Это принято.
Мужчина молчал. Я смотрела на него и видела, как он обрабатывает эту фразу – медленно, будто она неожиданная.
– Виктор Сергеевич, – сказал он. – Громов.
***
Следующая суббота была ясная, холодная. Я пришла в восемь, как всегда. Татьяна Алексеевна уже поставила будильник в зале – мы с ней договорились накануне, куда именно. На полку рядом с этажеркой. Ему там было место.
Табличка была маленькая, белая. «Будильник настольный, СССР, 1970-е гг. Передал в дар В. С. Громов».
Я постояла. Посмотрела. Потом вернулась к кассе.
В половине одиннадцатого пришёл он.
Молния – на три сантиметра не застёгнута. Я выдала ему билет. Он взял. И пошёл в правое крыло.
Я не знала, заметит ли сразу. Там всё-таки несколько полок. Можно с первого взгляда и не увидеть.
Но он заметил.
Я это поняла по тому, что он не вернулся через обычные двадцать минут. Прошло полчаса. Потом ещё – уже сорок минут на часах. В зале оказался какой-то посетитель – молодой парень с телефоном, он через пять минут ушёл. А Громов оставался.
Я встала, прошла к дверному проёму зала и заглянула.
Он стоял у полки. Руки в карманах куртки. Смотрел на будильник. Не на экспозицию в целом, не на буфет, не на радиолу – на будильник. На табличку рядом с ним.
Я смотрела на него секунд десять. Потом вернулась к кассе.
Взяла журнал. Карандаш лёг в руку привычно.
Я посмотрела на строчку сегодняшнего дня. Обычно я пишу там просто: «1 взрослый». Иногда добавляю время.
Сегодня я написала: «Громов В.С.».
Первый раз за восемь лет я вписала имя посетителя в журнал учёта.
Потом положила карандаш параллельно краю стола. И стала ждать следующей субботы.