Я узнала об этом через неделю после переезда, когда в дверь позвонили в половине двенадцатого дня. Антон давно ушёл на работу. Я сидела за ноутбуком в гостиной, в старом свитере, с чашкой остывшего кофе, и правила чужой текст про горный туризм.
– Кто? – крикнула я в сторону прихожей, хотя знала, что это бессмысленно.
Вышла. Посмотрела в глазок.
За дверью стояла Нина Петровна с пакетом.
Я открыла.
– Доброе утро, – сказала она и шагнула внутрь, не дожидаясь приглашения. – Я пирог испекла. С капустой, Антоша любит.
Я посторонилась. Она уже разувалась в прихожей, привычным жестом ставя сапоги ровно у стены, будто делала это сто раз. А я думала только об одном: откуда она знает адрес?
Антон объяснил вечером.
– Я дал маме адрес, – сказал он так, будто сообщал мне что-то очевидное. – Она же родная. Ей нужно быть в курсе, где мы живём.
– Почему ты не сказал мне?
Он пожал плечами. Широкие плечи немного опустились – это всегда было признаком того, что он сам понимает: что-то сделал не так, но уже поздно.
– Не подумал, что это важно.
Не подумал.
Я кивнула и пошла мыть посуду. Нина Петровна в тот день пробыла у нас три часа. Она переставила банки в холодильнике, объяснила мне, что у окна сквозит и цветы надо перенести, и выпила четыре чашки чая. Пирог был вкусный. Я съела кусок и улыбалась.
***
Следующая неделя – три раза.
Я начала считать. Понедельник, среда, пятница. Всегда в первой половине дня. Всегда без звонка. Всегда когда Антон уже ушёл.
Замечала ли она это сама – вопрос отдельный.
С Нины Петровны ростом не выдашь. Невысокая, крепкая, с руками, у которых суставы чуть крупнее, чем ожидаешь, – руки человека, который всю жизнь что-то делал: стирал, лепил, перекладывал, собирал. Смотрит прямо, не отводя глаз. Не враждебно, нет. Просто так. Оценивает, не скрываясь.
Антон у неё единственный сын. Мужа она потеряла три года назад. Я знала это, конечно. Знала – и всё равно раздражалась. Это нехорошо. Я понимала, что нехорошо. Она одинока, она скучает по сыну, сорок минут на автобусе – подумаешь.
– Сорок минут – это же рядом, доченька, – говорила она, снимая пальто.
Доченька.
Я работаю дома. Это значит, что когда она приходила, я всегда здесь. И я каждый раз убирала ноутбук, включала чайник, доставала чашки, которые она переставила на другую полку, потому что там «удобнее», и слушала про соседку Галину, которая делает ремонт уже третий год, и про Антошу, который в детстве ел только гречку с маслом и ни за что не признавал перловку.
Я улыбалась.
А потом закрывала дверь и стояла в прихожей, прислушиваясь к тишине собственной квартиры, в которую мы въехали два месяца назад и которую я ещё не успела как следует почувствовать своей.
***
Это случилось в среду.
Я вышла из душа. Волосы мокрые, замотаны полотенцем. На мне халат – бордовый, махровый, тёплый, я купила его ещё до переезда и очень его любила. Я шла на кухню поставить чайник.
Звонок в дверь был коротким и уверенным. Без паузы. Я его знала.
Я остановилась в коридоре.
Потом пошла открывать.
Нина Петровна посмотрела на меня. На халат. На мокрое полотенце на голове. Потом снова на меня.
– Ты так ходишь? – сказала она.
Не с осуждением. Просто как факт. Как будто увидела, что я неправильно держу ложку.
– Да, – ответила я.
Она прошла в прихожую, поставила пакет.
– Я борщ сварила. Антоша уже забыл, какой он бывает.
Я стояла в собственном коридоре. В собственном доме. В собственном халате.
И мне было стыдно. Вот что было самым странным: мне было стыдно. За халат. За мокрые волосы. За то, что я в полдень не одета, хотя никуда не собиралась, хотя это мой дом, хотя я только что вышла из своего душа.
– Проходи, – сказала я.
Налила ей чай. Слушала про Галину и её ремонт. Улыбалась.
А когда она ушла, я не пошла за ноутбук.
Я позвонила Антону.
– Мне нужно тебе кое-что сказать, – начала я. – Сегодня вечером. Это важно.
***
Антон пришёл в семь. Я уже успела пять раз мысленно начать этот разговор и пять раз его остановить. Потому что как объяснишь это? «Твоя мама приходит слишком часто» – это звучит как «я не люблю твою маму», а это не так. Или почти не так. Или я сама не знала, как это звучит.
Он сел на диван. Я осталась стоять у окна.
– Она сегодня снова пришла без звонка, – сказала я.
– Ну и что? Она же –
– Антон.
Он замолчал.
– Три раза в неделю, – сказала я. – Я считала. Понедельник, среда, пятница. Всегда когда тебя нет.
– Она не специально.
– Я понимаю, что не специально. – Я постаралась говорить ровно. – Сегодня я вышла из душа. В халате. В собственном доме. И она сказала «ты так ходишь». И мне стало стыдно. В моём доме. Ты понимаешь?
Он понял. Я видела это по плечам – они опустились, но по-другому. Не защитно, а как будто человек наконец услышал что-то, что нужно было услышать раньше.
– Она одна, – сказал он.
– Я знаю.
– Папа умер три года назад. Я у неё единственный.
– Я знаю, Антон. Я всё это знаю. И я не говорю, что она не должна к нам приезжать. Я говорю только одно: нам нужно договориться заранее. Позвонить. Спросить. Как это делают все.
Он долго молчал. Смотрел в стол.
– Она не со зла.
– Знаю.
– Она просто не думает об этом.
– Знаю. Значит, ей нужно объяснить.
Он поднял голову. Посмотрел на меня.
– Ты злишься?
– Нет, – сказала я. И это было правдой. Злость давно ушла, куда-то под усталость. – Я устала улыбаться, когда не хочу. Это не честно ни для меня, ни для неё.
Антон встал. Подошёл к окну рядом со мной. Постоял.
– Я позвоню ей завтра, – сказал он.
***
Я не знаю, что именно он ей сказал.
Он разговаривал с ней минут двадцать. Я была на кухне и не слушала – специально. Слышала только тон: ровный, без обвинений. Именно то, о чём я его просила.
Потом он пришёл на кухню.
– Она расстроилась немного, – сказал он.
– Это нормально.
– Сказала, что не хотела мешать.
– Я знаю, что не хотела.
– Но согласилась. Только с предварительным звонком. Договорились.
Я кивнула. Поставила чайник.
– Всё хорошо? – спросил он.
– Всё хорошо.
***
Звонок раздался в субботу утром.
Не в дверь. В телефон.
Я увидела на экране «Нина Петровна» и на секунду остановилась.
– Алло?
– Мариночка, – сказала она. Голос у неё был немного осторожный, не такой, как обычно. – Я хотела спросить. У вас сегодня не занято? Я пирог испекла, хотела завезти. Следующий автобус через двадцать минут. Если неудобно – в другой раз, не переживай.
Я помолчала секунду.
Она только что сказала «если неудобно – в другой раз».
Она раньше так не говорила.
– Конечно, приезжай, – сказала я. – Будем ждать.
– Правда?
– Правда, Нина Петровна.
Я услышала в трубке, как она улыбнулась. Не увидела – услышала.
Антон сделал кофе. Я нарезала хлеб. Мы успели даже поговорить ни о чём – о том, что надо бы купить новые тарелки, о соседе с третьего этажа, у которого громко играет музыка по вечерам.
Когда позвонили в дверь, я пошла открывать сама.
Нина Петровна стояла на пороге с пирогом в руках. Прямой взгляд, крупные руки, ровные сапоги. Всё то же самое. Только что-то изменилось – в том, как она стояла. Чуть осторожнее. Чуть внимательнее.
– Проходи, – сказала я.
– Не помешаю?
– Нет.
Она прошла. Поставила пирог на стол.
– Я с капустой сделала, – сказала она. – Антоша любит.
– Я тоже люблю, – ответила я.
Она посмотрела на меня. Кажется, удивилась немного.
– Правда?
– Правда.
Мы пили чай втроём. Нина Петровна рассказывала про Галину и её ремонт – всё тот же, всё никак не закончит. Антон смеялся. Я тоже смеялась – и это было не то, что раньше. Раньше я смеялась потому, что нужно. А сейчас просто смеялась.
Когда она ушла, я зашла в прихожую.
Бордовый халат висел на крючке у двери.
Я посмотрела на него.
И поняла, что больше не жду звонка в дверь с тем чувством, с каким ждала последние два месяца.