Когда она вышла из жилища шамана, Тунан ждал её снаружи. Он не задавал вопросов. Он просто стоял и смотрел на нее. Затем он шагнул вперед и протянул ей руку. В его ладони лежал маленький амулет, искусно вырезанный из кости: клык волка на кожаном шнурке. Он молча вложил его в ее руку. Это был не просто подарок. Это был знак. Знак признания, уважения и чего-то большего, чего она еще не до конца понимала, но уже чувствовала. Амулет стал ее постоянным спутником, невидимой нитью, связавшей ее с Тунаном.
Его знаки внимания стали более явными, но оставались такими же молчаливыми. Он больше не бросал ей мясо тайком. Теперь он подходил к ней после охоты и клал лучшую часть добычи у ее ног на глазах у всего племени. Это был древний, как сам этот лес, ритуал ухаживания. Он показывал всем, что эта женщина находится под его покровительством, что он готов ее кормить и защищать.
Однажды утром, когда мужчины собирались на большую охоту на оленей, Тунан подошел к Дине. Он не сказал ни слова, просто кивнул в сторону леса, давая понять, что она пойдет с ними. По лагерю пронесся удивленный ропот. Женщины никогда не ходили на большую охоту. Их удел — ждать возвращения мужчин, разделывать добычу и готовить пищу. Взять с собой женщину, тем более бывшую чужачку, было неслыханным нарушением традиции. Хога смотрела на них с нескрываемой яростью, но промолчала. Слово Тунана, одного из лучших охотников, теперь имело вес. Дина пошла.
Ей не дали ни лука, ни копья. Ее роль была самой простой — быть носильщиком. Она несла на спине тяжелый сверток с припасами и дополнительными веревками. Она шла позади всех, стараясь не отставать и ступать след в след, как ее учили, чтобы не создавать лишнего шума. Охота была искусством, которое она наблюдала с замиранием сердца. Мужчины двигались по лесу бесшумно, как тени. Они понимали друг друга без слов, по малейшему жесту, по повороту головы. Они читали следы на снегу, как Дина когда-то читала биржевые сводки, видя в них целую историю. Сколько было животных, как давно они прошли, были ли они встревожены.
Они выслеживали стадо несколько часов. Наконец Тунан, шедший впереди, замер и поднял руку, подавая знак «Остановиться». Впереди на большой поляне паслось стадо диких оленей. Охотники рассредоточились, готовясь к атаке. Дина осталась позади, спрятавшись за стволом огромной сосны. Ее сердце колотилось от напряжения. Она была не участником, а зрителем, но чувствовала себя частью этого древнего, жестокого танца жизни и смерти.
Все произошло стремительно. По сигналу Тунана в воздух взметнулись стрелы. Один олень упал сразу. Остальные в панике бросились в рассыпную. Тунан, вооруженный длинным копьем, бросился на перерез самому крупному вожаку. Это был поединок силы и ловкости. Олень, разъяренный и напуганный, выставил вперед свои огромные рога. Тунан увернулся от первого выпада, но споткнулся о скрытый под снегом корень и упал на спину. Вожак, увидев своего врага поверженным, ринулся на него, чтобы пронзить рогами.
Время для Дины замедлилось. Она видела, как огромная туша несется на беспомощного Тунана. Видела ужас в глазах других охотников, которые были слишком далеко, чтобы успеть помочь. В ней что-то щелкнуло. Инстинкт. Она не думала. Она действовала. Рядом с ней стояла брошенная кем-то из охотников рогатина, тяжелая палка с раздвоенным концом. Схватив ее, Дина выскочила из своего укрытия и с громким диким криком, которого сама от себя не ожидала, бросилась прямо на перерез оленю. Зверь, не ожидавший нападения сбоку, на мгновение растерялся и отвернул голову в ее сторону. Этой секунды хватило. Тунан успел откатиться в сторону, вскочить на ноги и вонзить свое копье в бок животного. Олень захрипел и рухнул на снег. Наступила тишина. Охотники замерли, глядя на Дину с немым изумлением. Она стояла посреди поляны, тяжело дыша, все еще сжимая в руках рогатину.
Она только что спасла жизнь их лучшему охотнику, проявив отвагу, которую они не ожидали увидеть ни в одной женщине, а тем более в ней. Возвращение в лагерь было триумфальным. Два убитых оленя были огромной удачей, обеспечившей племя едой на много недель вперед. Но главной новостью, передававшейся из уст в уста возбужденным шепотом, была не добыча. Это был поступок Дины. Когда охотники вошли в лагерь, таща за собой туши, Тунан шел не впереди, как вожак. Он шел рядом с ней. И этот простой жест говорил больше, чем любые слова.
Вечером племя праздновало. Огромный костер взмывал к темному небу, выхватывая из мрака суровые, но оживленные лица. Звучала гортанная песня, ритмичная и древняя, как окружающий их лес. В котлах варилось свежее мясо, распространяя густой пьянящий аромат. Дину усадили на почетное место рядом с Тунаном и шаманом. Ей первой протянули чашу с горячим бульоном и лучший кусок мяса. Никто больше не смотрел на нее косо. В глазах женщин больше не было презрения. Только удивление и сдержанное уважение. Хога сидела в стороне, и ее лицо было непроницаемой маской, но даже она понимала, что проиграла.
Когда празднование было в самом разгаре, шаман поднялся. Он ударил в свой бубен, призывая к тишине. Все взгляды обратились к нему. Он начал говорить, и его голос разносился над поляной, властный и торжественный. Он говорил о духах леса, которые послали им испытания в виде чужой женщины. Он говорил о том, как она была слаба и ничтожна, но смогла выжить. Он говорил о ее смелости, о том, что в ее жилах течет кровь воина, хоть она и родилась в другом мире. Затем он подозвал Дину к себе. Она встала и подошла к нему. Ее сердце гулко стучало. Шаман взял ее руку и поднял вверх, показывая всему племени. Он произнес ее новое имя, которое дал ей в своем жилище, и теперь оно прозвучало громко и отчетливо. Он объявил, что теперь она — одна из них, не рабыня, не чужачка, а полноправный член племени. Он снял со своей шеи ожерелье из медвежьих когтей, главный знак своего статуса, и на мгновение возложил его на голову Дины, совершая ритуал символического признания.
А потом произошло то, чего она ожидала и боялась одновременно. Тунан поднялся со своего места. Он подошел к ней, встал перед ней на одно колено, жест, которого она никогда не видела у этих людей, но смысл которого был понятен в любой культуре. Он не произнес ни слова. Он просто посмотрел ей в глаза. Его взгляд был прямым и ясным. Он не просил. Он объявлял о своем праве. Он брал ее в свои женщины, в свою семью, под свою защиту. И все племя, видевшее это, одобрительно загудело. Ее судьба была решена. Она обрела не только имя и место в племени. Она обрела мужа.
Ее жизнь изменилась кардинально. Она перешла из общего жилища для одиноких женщин в отдельный, хоть и небольшой шатер Тунана. Это было их пространство, их дом. Теперь она была не просто одной из племени, она была женщиной охотника, и это накладывало на нее новые обязанности и давало новый статус. Она больше не выполняла самую грязную работу. Теперь она заботилась о своем мужчине и их жилище. Она поддерживала огонь в их очаге, готовила для него еду, чинила его одежду и оружие, ждала его с охоты.
Тунан оказался молчаливым, но заботливым мужем. Он не говорил красивых слов, его чувства проявлялись в действиях. Он приносил ей самые лучшие шкуры для одежды, мастерил для нее удобные инструменты: ножи с костяными ручками, которые идеально ложились в ее ладонь, иглы для шитья. Он научил ее понимать лес, различать следы зверей и голоса птиц. Он показывал ей съедобные коренья и ягоды, объяснял, какие травы лечат раны, а какие сбивают жар. Он не торопил ее, терпеливо повторяя уроки снова и снова.
Для Дины это было полное погружение в другой мир, в другую логику бытия. Здесь не было места прошлому. Воспоминания о Москве, о ее работе, о муже и дочери становились все более блеклыми, нереальными, как кадры из давно просмотренного фильма, который уже не имеет к ней никакого отношения. Ее руки, когда-то перелистывавшие контракты, теперь умели ловко разделывать туши, выделывать кожу до мягкости замши и шить теплую одежду сухожильными нитками. Ее тело, привыкшее к пилатесу и дорогому уходу, стало сильным, выносливым, способным проходить десятки километров по снегу и не чувствовать усталости.
Она полностью приняла законы и традиции этого мира. Она научилась чтить духов леса, приносить им небольшие жертвы перед каждой охотой Тунана. Она сидела вместе с другими женщинами у костра, слушая их бесконечные истории, и постепенно их мир становился ее миром. Она даже начала находить в этой суровой, простой жизни свою прелесть: четкий ритм смены дня и ночи, сезонов года, радость от удачной охоты, которая означала, что племя будет сыто, чувство общности, единение перед лицом дикой природы. Она была частью чего-то большого, настоящего, живого. Однажды она поняла, что уже очень давно не смотрела на небо в поисках самолетов. Мысль о спасении больше не была главной целью ее существования. Она перестала ждать. Она начала жить. Здесь и сейчас.
Но иногда, глубокой ночью, когда Тунан спал рядом, она лежала с открытыми глазами и смотрела на узоры, которые отбрасывали на стену шатра угли в очаге. И тогда из самых глубин памяти всплывал образ маленькой девочки в костюме снежинки. Образ становился все более размытым, почти прозрачным, но все еще причинял тупую ноющую боль где-то глубоко внутри. Она не знала, что сильнее: боль от потери той жизни или страх, что однажды этот образ исчезнет навсегда.
Однажды утром она проснулась от знакомого приступа тошноты. Сначала она списала это на несвежее мясо, съеденное накануне. Но недомогание повторилось на следующий день и на следующий. Она стала быстрее уставать, ее обоняние обострилось до предела, а мир вокруг иногда плыл, теряя четкость. Другие женщины племени, более опытные, начали бросать на нее внимательные, понимающие взгляды, перешептываясь за ее спиной, но уже без злобы, с любопытством. Старая целительница, та самая, что когда-то учила ее выделывать шкуры, однажды подозвала ее к себе. Она не задавала вопросов. Она просто положила свою сухую морщинистую ладонь на живот Дины, надолго замерла, прислушиваясь к чему-то известному лишь ей одной, а потом посмотрела Дине в глаза и медленно, одобрительно кивнула.
Новость разнеслась по лагерю мгновенно. Беременность в племени была не личным делом, а общим событием, общей радостью. Это означало продолжение рода, новую жизнь, новый знак благосклонности духов. Отношение к Дине снова изменилось. Теперь ее оберегали. Ей больше не позволяли делать тяжелую работу. Ей отдавали лучшие куски пищи. Женщины делились с ней своим опытом, учили ее плести колыбель, шить крошечную одежду из самых мягких шкурок. Тунан стал еще более молчаливым и сосредоточенным. Он уходил на охоту раньше и возвращался позже, стараясь принести самую лучшую добычу. В его глазах, когда он смотрел на нее, появилось новое, незнакомое ей раньше выражение: трепетная, почти суеверная нежность.
Беременность протекала тяжело. Ее тело, выросшее в цивилизации, с трудом приспосабливалось к первобытным условиям. Но она выдержала. Роды начались холодной зимней ночью. Они проходили в отдельном, жарко натопленном шатре, где ей помогали только старая целительница и еще несколько опытных женщин. Мужчин туда не допускали. Боль была невыносимой, первобытной, она захлестывала ее, лишая разума. И в какой-то момент, на пике схватки, ее сознание снова сыграло с ней злую шутку. Она вдруг ясно увидела перед собой стерильно белую палату современного роддома, врачей в масках, блеск никелированных инструментов. Воспоминание было таким ярким, что она закричала, но это был крик не от боли, а от ужаса перед пропастью, разделившей две ее жизни.
А потом все закончилось. Она услышала первый тонкий требовательный крик. И целительница положила ей на грудь маленький теплый сморщенный комочек. Это была девочка, ее дочь. Дина посмотрела на крошечное личико, на темные волосики, на сжатые кулачки. И в этот момент весь ее прошлый мир, все ее воспоминания, вся боль и тоска окончательно отошли на второй план, вытесненные одним всепоглощающим первобытным чувством материнской любви. Этот ребенок, рожденный здесь, в этом диком мире, стал ее якорем. Он окончательно привязал ее к этой земле, к этому племени, к ее новой жизни. Глядя на свою дочь, она впервые за долгое время почти забыла о той другой девочке, оставшейся в далекой, нереальной Москве.
Прошло несколько зим. Снег сменялся короткой буйной зеленью лета, а затем снова укрывал землю белым саваном. Время текло иначе, измеряясь не часами и сделками, а сменой сезонов, миграцией оленей и тем, как росла ее дочь. Девочку назвали Ая, что на языке племени означало «жизнь». И она была жизнью, быстрая, как ручей, с волосами цвета вороного крыла, как у отца, и с глазами матери, глазами, в которых иногда мелькал отблеск другого далекого мира.
Дина изменилась до неузнаваемости. Она больше не была чужой. Она была матерью Аи, женой Тунана, умелой и уважаемой женщиной племени. Ее кожа стала темной и обветренной, руки сильными и мозолистыми. Она двигалась плавно и уверенно, ее тело привыкло к холоду и тяжелой работе. Она научилась понимать язык леса, предсказывать погоду по ветру, лечить болезни травами. Она стала частью этого мира, вросла в него корнями.
Воспоминания о прошлой жизни почти стерлись. Они приходили теперь лишь изредка, в снах, как нечеткие, выцветшие картинки, не вызывая уже ни боли, ни тоски. Москва, офис, муж, та первая дочь — все это казалось историей, случившейся с кем-то другим в незапамятные времена. Ее реальностью были тепло очага в их жилище, молчаливая забота Тунана и звонкий смех Аи.
В один из теплых летних дней племя расположилось у реки. Мужчины чинили сети, женщины развешивали на камнях для просушки коренья, а дети плескались на мелководье. Дина сидела на берегу, перебирая ягоды, и наблюдала за Аей, которая с восторженным визгом пыталась поймать маленькую рыбку. В этот момент Дина ощутила почти абсолютное звенящее счастье. Простое, земное, настоящее. Она была на своем месте. Она была дома.
И в эту самую минуту, в эту идеальную тишину, вторгся чужой, невозможный звук. Сначала он был едва слышен, как назойливое жужжание насекомого. Но он нарастал, становился громче, тяжелее, приобретая металлические, рокочущие ноты. Звук, которого не могло быть в этом мире. Дети испуганно затихли и прижались к матерям. Мужчины вскочили на ноги, хватаясь за копья и с тревогой вглядываясь в небо. Они не знали, что это. Но Дина знала. Она замерла, выронив из рук плетеную корзину. Ягоды рассыпались по траве. Все ее тело похолодело, а сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной силой. Этот звук был ключом, который одним поворотом вскрыл запертую наглухо дверь в ее прошлое.
Она медленно подняла голову и увидела его. На фоне голубого неба над верхушками вековых сосен летела железная птица — вертолет. Вертолет сделал несколько кругов над лесом, словно хищная птица, высматривающая место для посадки. Для племени это был грохочущий небесный монстр, предвестник беды. Женщины похватали детей и бросились прятаться в зарослях, мужчины сбились в тесную группу, выставив вперед копья. Их лица, еще минуту назад безмятежные, теперь превратились в суровые маски, полные тревоги и враждебности.
Тунан встал перед Диной, заслоняя ее и Аю своим телом. Он посмотрел на нее, и в его взгляде был немой вопрос. Он не знал, что это за существо, но чувствовал, что оно пришло из ее мира. Дина не могла сдвинуться с места. Она просто стояла и смотрела, как ее прошлое вторгается в ее настоящее. Машина нашла подходящую поляну примерно в километре от их стоянки и начала снижаться. Ветер от винтов пригибал к земле траву и верхушки молодых деревьев. Рев двигателей, казалось, сотрясал саму землю. Это было насилие над тишиной, над гармонией этого мира.
Вот вертолет коснулся земли. Двигатели стихли. И в наступившей оглушительной тишине было слышно, как испуганно кричит где-то птица. Боковая дверь открылась, и из машины выпрыгнули несколько фигур. Люди. Люди из ее мира. В ярких, нелепых для этого леса куртках, с громкими голосами. Они смеялись, переговариваясь, вытаскивали какое-то оборудование, ящики, рюкзаки. Они вели себя как хозяева. Они не знали и не хотели знать, что за ними из-за каждого дерева, из-за каждого куста наблюдают десятки пар темных, не мигающих глаз.
Тунан отдал короткий приказ. Охотники бесшумно растворились в лесу, заняв позиции вокруг поляны. Это была не охота. Это была война. Они окружали врага, который вторгся на их землю. Шаман подошел к Дине. Его старые глаза горели холодным огнем. Он указал на чужаков и произнес одно слово. Смерть? Он спрашивал, несут ли эти люди с собой гибель. И Дина не знала, что ответить.
Она наблюдала за геологами, она поняла, кто это, по их оборудованию. Они разбили небольшую палатку, развели костер, включили радио, из которого полилась веселая, неуместная здесь музыка. Они были беззаботны. А в нескольких сотнях метров от них, в полной тишине, сидели воины с копьями наготове, ожидая лишь приказа, чтобы броситься в атаку. Дина оказалась между двух огней, между двух миров, которые вот-вот должны столкнуться. И она понимала, что только от нее зависит, произойдет ли это столкновение мирно или поляна у реки окрасится кровью. Племя видело в этих людях только одно — смертельную угрозу.
Ночь прошла в тяжелом, напряженном ожидании. Племя не вернулось в свой лагерь. Они затаились в лесу, наблюдая за огнями чужаков. Никто не спал. Дина сидела у небольшого, тщательно укрытого костра рядом с Тунаном и шаманом. Ая спала у нее на коленях, укрытая шкурой. Молчание было густым, почти осязаемым. Она чувствовала их недоверие, их страх. Эти люди были из ее мира. Мира, который когда-то выбросил ее сюда, словно мусор. Значит, она была с ними одной крови. Всю ночь в ее душе бушевала буря.
Вертолет был не просто машиной. Это был шанс. Шанс вернуться. Домой? А где теперь был ее дом? Она смотрела на спящую дочь, на суровый профиль Тунана, освещенный отблесками огня. Это была ее жизнь. Настоящая. Но звук мотора пробудил в ней то, что она считала давно умершим. Воспоминания нахлынули с новой сокрушительной силой. Она вспомнила запах московского метро, вкус кофе из любимой кофейни, лицо матери и лицо той первой дочери. Теперь оно было не размытым, а до боли четким. Сколько ей сейчас лет? Узнает ли она ее? А муж? Ждет ли он ее до сих пор? Вопросы, на которые не было ответов, терзали ее.
К утру она приняла решение. Она должна была пойти к ним. Не для того, чтобы вернуться, а для того, чтобы предотвратить кровопролитие. Чтобы объяснить чужакам, что они не одни, что они вторглись на чужую территорию. Она сказала об этом Тунану и шаману. Шаман долго смотрел на нее, пытаясь заглянуть в самую душу, а потом медленно кивнул, давая свое разрешение. Но Тунан был против. Он не говорил этого. Но она видела это в его глазах. Он боялся. Боялся не за нее, а за себя. Он боялся, что ее мир, придя за ней, заберет ее у него навсегда. Он взял ее за руку и крепко сжал, словно пытаясь удержать. Она высвободила свою ладонь и тихо пообещала, что вернется.
Под покровом утреннего тумана, одна, без оружия, она пошла к лагерю геологов. Она двигалась медленно, не таясь. Когда до палаток оставалось около ста метров, ее заметили. Один из мужчин, вышедший к реке с котелком, замер на месте, выронив котелок из рук. Он смотрел на нее так, будто увидел призрака. Женщина в грубой одежде из шкур, с длинными спутанными волосами, с темным обветренным лицом, но с глазами европейки, медленно шла к ним из леса. Остальные геологи, привлеченные его криком, высыпали из палатки. Они смотрели на нее с изумлением и страхом. Один из них инстинктивно потянулся к ружью, стоявшему у входа.
Дина остановилась. Она подняла руки, показывая, что у нее нет оружия и дурных намерений. И тогда она заговорила. Впервые за много лет она произнесла слова на своем родном языке. Голос был хриплым, непривычным, словно чужим. Она сказала им, чтобы они не боялись. Геологи стояли как вкопанные, не веря своим ушам. Женщина-дикарь говорила на чистом русском языке. Старший группы, седовласый мужчина лет пятидесяти по имени Андрей, медленно шагнул вперед, знаком приказав остальным опустить оружие. Он смотрел на Дину с профессиональным любопытством геолога, наткнувшегося на невероятный самородок. Он задал первый, самый очевидный вопрос: кто она и откуда?
И Дина начала рассказывать. Она говорила долго, а они слушали, затаив дыхание. Ее рассказ о крушении частного джета, о годах, проведенных в племени, звучал как фантастический роман, как бред сумасшедшего. Но глядя на нее, на ее одежду, на амулет из волчьего клыка на ее шее, на ее взгляд, в котором дикость сочеталась с интеллектом, они понимали — это правда. Андрей качал головой, повторяя только одно слово: «Невероятно».
Он рассказал ей, что они здесь на разведке, ищут месторождения редких металлов. Их база находится в нескольких сотнях километров отсюда, и вертолет должен вернуться за ними через неделю. «Неделя». Это слово прозвучало для Дины как приговор и как обещание одновременно. Неделя, чтобы решить все. Андрей достал спутниковый телефон. Он предложил ей связаться с Большой Землей, сообщить, что она жива, ее ведь наверняка давно признали погибшей. Он назвал ее имя: Дина. И это имя, произнесенное вслух, прозвучало для нее странно и чуждо. Она посмотрела на свои руки, грубые и мозолистые, и не узнала в них рук той женщины, которую звали Дина. Она отказалась. Пока отказалась. Сказала, что ей нужно подумать.
Главное, о чем она их просила, — вести себя тихо и уважительно по отношению к лесу и его невидимым хозяевам. Не охотиться, не шуметь, не оставлять мусор. Андрей, потрясенный ее историей и понимающий всю опасность их положения, если племя решит напасть, тут же согласился. Он дал ей то, что мог предложить: еду. Консервы, галеты, шоколад. Она взяла только плитку шоколада. Она вернулась к своим, держа в руке этот маленький сладкий кусочек забытого мира.
Когда она пришла, ее окружили. Она разломила шоколад на маленькие кусочки и раздала всем. Дети, никогда не пробовавшие ничего подобного, сначала с опаской лизнули его, а потом их лица озарились восторгом. Взрослые тоже ели, пытаясь понять этот странный новый вкус. Дина рассказала шаману и Тунану, что чужаки не несут угрозы, что они скоро улетят. Шаман выслушал ее молча, но напряжение в лагере спало. Тунан ничего не сказал. Он просто смотрел на нее, и в его взгляде была тоска. Он видел, что вместе с этими людьми к ней вернулась ее прошлая жизнь. Он видел, как она смотрит вдаль, туда, где стоит их лагерь, и понимал, что ее мысли сейчас не здесь. Она снова стояла на распутье, и выбор, который ей предстояло сделать, был гораздо страшнее, чем тот, что она сделала много лет назад в горящем самолете. Ей предложили вернуться домой, но она больше не знала, где ее дом.
Следующие дни превратились для Дины в пытку. Она жила между двумя мирами, которые теперь находились на расстоянии крика друг от друга. Днем она, как обычно, занималась делами племени, но все ее мысли были там, в лагере геологов. Она несколько раз ходила к ним, став своего рода послом. Она приносила им дичь или ягоды от племени, а они давали ей соль, сахар, чай, вещи, вкус которых она почти забыла. Каждый разговор с Андреем был как укол, возвращавший ее в прошлое. Он рассказывал ей новости, о новых технологиях, о политике, о том, как изменился мир за эти годы. И с каждым его словом она все острее чувствовала, какой чужой она стала для того мира.
Тунан видел все. Он видел, как она подолгу сидит одна, глядя в сторону лагеря чужаков. Он видел, как меняется ее лицо, когда она возвращается от них, на нем появлялось незнакомое, задумчивое и отстраненное выражение. Он почти перестал с ней разговаривать. Его молчание было тяжелее любых упреков. Он уходил на охоту один и возвращался поздно, измотанный, словно пытался убежать от своих мыслей в лесной глуши. Он боялся ее потерять, и этот страх делал его чужим и далеким.
Вечерами, когда она укладывала Аю спать, ее сердце сжималось от боли. Дочь была частью этого мира. Она не знала другой жизни. Как она сможет объяснить ей, что существует другой мир с каменными домами и железными птицами? Как она сможет забрать ее отсюда, из ее дома, от ее отца? А если оставить ее здесь? Мысль о том, чтобы снова расстаться с ребенком, была невыносимой. Она уже потеряла одну дочь, потерять вторую было бы равносильно смерти.
За день до прилета вертолета Андрей передал ей спутниковый телефон. Он сказал, что зарядил его и что у нее есть одна ночь, чтобы принять решение. Она взяла аппарат холодными, дрожащими руками. Этот гладкий черный прямоугольник казался ей артефактом из другой вселенной. Ночью, когда все в лагере уснули, она отошла далеко в лес. Она сидела под звездами, которые здесь, вдали от городских огней, были огромными и яркими. Она смотрела на телефон. Всего несколько кнопок отделяли ее от прошлого. Она могла бы позвонить мужу, Сергею, узнать, что с ним, с дочерью, узнать, ждут ли ее еще. Она поднесла телефон к уху. Но так и не нажала ни одной кнопки.
Она поняла, что боится. Боится услышать в трубке чужой голос. Боится узнать, что у ее мужа давно другая семья, а ее дочь называет мамой другую женщину. Боится понять, что ее там никто не ждет, что ее место давно и прочно занято. А может, она боялась другого? Что ее ждут? Что ей придется выбирать? Она смотрела на свою маленькую дочь, спящую в шатре, и на вертолет, который должен был прилететь завтра и который мог унести ее прочь. Это был ее последний шанс вернуться. И ее последний шанс остаться.
Утром она проснулась с ощущением пустоты и тяжести. Решение было принято. Оно созрело в ней за бессонную ночь, горькое и неизбежное. Она подошла к спящему Тунану, который вернулся с охоты лишь под утро, и долго смотрела на его суровое, уставшее лицо. Затем она наклонилась и очень легко, почти невесомо, коснулась губами его лба. Он не проснулся. Потом она подошла к Ае. Дочь спала, смешно раскинув руки, и что-то бормотала во сне на своем родном ей языке. Дина опустилась на колени рядом с ней, и одна скупая горячая слеза упала на темные волосы девочки. Она не могла ее разбудить, она не смогла бы вынести прощание.
Она вышла из шатра, не взяв с собой ничего, кроме амулета из волчьего клыка на шее. Лагерь только начинал просыпаться. Она шла, не оглядываясь, чувствуя на себе взгляды немногих, кто уже был на ногах. Никто не остановил ее, не окликнул. Они все понимали без слов. Когда она пришла в лагерь геологов, Андрей уже ждал ее. Он посмотрел на ее лицо и все понял. Он молча кивнул и отдал по рации команду готовиться к вылету. Через час в небе снова появился знакомый рокот.
Вертолет приземлился на поляне. Дина стояла, глядя на него как на эшафот и как на спасение одновременно. Геологи быстро грузили свое оборудование. Андрей подошел к ней и сказал, что пора. Она сделала шаг, потом второй. И в этот момент она услышала за спиной крик. Детский. Отчаянный. «Мама!»
Она обернулась. На краю поляны у кромки леса стояли Тунан и Ая. Он держал дочь за руку. Девочка плакала и тянулась к ней. Тунан не плакал. Он просто смотрел на нее. В его взгляде не было ни упрека, ни злости, только бездонная вселенская тоска. Он понимал, что она должна уйти, что она принадлежит другому миру. И он отпускал ее. Он привел дочь попрощаться. Это была самая страшная минута в ее жизни. Она разрывалась на части. Одна ее половина рвалась обратно к ним, к дочери, к этому мужчине, которого она полюбила. Другая половина знала, что она должна сесть в эту железную птицу и улететь.
Она сделала несколько шагов назад, к ним. Присела на корточки, открывая объятия. Ая вырвалась из рук отца и бросилась к ней. Дина крепко прижала дочь к себе, вдыхая запах ее волос, пытаясь запомнить его навсегда. Она что-то шептала ей, путая русские слова и слова из языка племени. Говорила, что любит, что всегда будет любить. Потом она поцеловала ее, отстранила от себя и посмотрела в глаза Тунану. Взгляд вместо тысячи слов. «Прости. Прощай».
Она встала, развернулась и, больше не оборачиваясь, почти бегом бросилась к вертолету. Она запрыгнула внутрь, села на пол, отвернувшись от двери, и закрыла уши руками, чтобы не слышать плач дочери. Лопасти начали раскручиваться, поднимая ветер и пыль. Машина оторвалась от земли. Она уносила ее прочь, в ее прежнюю забытую жизнь.
Возвращение было похоже на пробуждение после долгого странного сна. Сначала была база геологов, шумная, пахнущая соляркой и железом. Потом долгий оглушающий перелет в большой город — Хабаровск или Якутск, она даже не запомнила. И все это время она молчала. Люди вокруг суетились, задавали вопросы, врачи осматривали ее, представители каких-то служб пытались составить протоколы. Она отвечала односложно, не глядя на них. Все вокруг казалось ей ненастоящей декорацией. Звуки, запахи, цвета. Все было слишком резким, слишком громким, слишком искусственным после тишины и гармонии тайги.
Ее история стала сенсацией. О ней писали газеты, говорили по телевизору. «Женщина Маугли из высшего общества». «Чудесное возвращение спустя семь лет». Для всех это была невероятная история со счастливым концом. Для нее это был конец ее настоящей жизни.
Когда формальности были улажены, ее посадили на самолет до Москвы. Она летела в бизнес-классе, в удобном кресле, стюардесса предлагала ей шампанское и изысканные закуски. А она смотрела в иллюминатор на проплывающие внизу облака и видела под ними только бескрайнее зеленое море тайги. В аэропорту ее встречали. Она увидела его издалека. Сергей, ее муж. Он постарел. В волосах появилась седина, у глаз залегли глубокие морщины. Рядом с ним стояла девочка-подросток. Высокая, незнакомая, с модным телефоном в руках. Ее дочь, Катя. Она не бросилась к ней с криком «Мама!». Она смотрела на нее с настороженным любопытством, смешанным с легким смущением, как на странную, внезапно объявившуюся родственницу.
Встреча была неловкой, скомканной. Сергей обнял ее, но в его объятиях не было ни страсти, ни радости, только растерянность и чувство долга. Он что-то говорил, спрашивал, но она почти не слушала. Дочь тоже подошла и неуверенно ее обняла, быстро отстранившись. Они поехали домой. В ее квартиру. В ее пентхаус с панорамными окнами, из которых была видна вся Москва. Квартира была та же, но другая. В ней чувствовалась чужая жизнь. На полках стояли фотографии Сергея с Катей и какой-то другой незнакомой женщиной.
Вечером состоялся разговор. Трудный, вымученный. Сергей рассказал, что ее официально признали погибшей три года назад. Он встретил другую женщину. Они не расписаны, но живут вместе. Катя считает ее своей второй мамой. Он не знал, что делать. Он был потрясен ее возвращением, но оно рушило его новую устоявшуюся жизнь. Он смотрел на нее, на эту одичавшую, молчаливую женщину в чужой мешковатой одежде, и не узнавал в ней ту блистательную властную Дину, на которой когда-то женился. Он был ей чужим, а она была чужой ему.
Она осталась жить в своей квартире. Сергей съехал, пообещав помогать и поддерживать. Он был порядочным человеком, но не любящим мужем. Он был чужим. Дочь, Катя, иногда заходила к ней после школы. Они сидели на огромной кухне, обставленной по последнему слову техники, и молчали. Между ними лежала пропасть в семь лет. Пропасть, которую невозможно было перепрыгнуть. Катя рассказывала о своих друзьях, об Инстаграме, о планах на каникулы. Дина слушала и не понимала половины слов. Ее дочь была ей совершенно незнакома. А Дина для нее была странной, пугающей реликвией из прошлого, нарушившей ее привычный понятный мир.
Она пыталась вернуться. Пыталась снова стать Диной. Она достала из гардеробной свои старые вещи: деловые костюмы, шелковые блузки, туфли на шпильках. Но они ощущались на ней как маскарадный костюм. Она смотрела на себя в зеркало и видела в отражении женщину с лицом, обожженным ветром и морозом, и глазами, в которых застыла тоска по бескрайним снежным просторам. Она больше не принадлежала этому миру небоскребов, дорогих машин и бессмысленной суеты. Звуки города сводили ее с ума. Сирены, гудки автомобилей, гул метро — все это было физической болью после гармонии звуков тайги. Она не могла спать. Ночами она бродила по своей огромной пустой квартире, как зверь в клетке.
Она подходила к панорамному окну и часами смотрела на огни Москвы. Этот вид, который когда-то наполнял ее чувством силы и власти, теперь вызывал лишь отторжение. Это был мертвый холодный свет, не идущий ни в какое сравнение с живым пламенем костра под огромными настоящими звездами. Она стала чужой везде. Для племения она навсегда осталась женщиной, пришедшей с неба и ушедшей обратно. Для людей из ее прошлой жизни она была дикаркой, вернувшейся из небытия. Но самое страшное было то, что она стала чужой самой себе. Та Дина, бизнес-леди, умерла в авиакатастрофе семь лет назад. Та женщина, которую звали Айну, осталась там, в тайге, на берегу реки, вместе с мужем и дочерью. А та, что сейчас стояла у окна в дорогом пентхаусе, была никем. Призраком, застрявшим между двумя мирами, не принадлежащим ни одному из них.
Однажды зимним вечером, когда Москва утопала в снегу и пробках, она приняла решение. Оно пришло не как озарение, а как единственно возможный следующий вздох. Без суеты, без истерики. Она подошла к гардеробной, мимо рядов с деловыми костюмами и вечерними платьями. Она достала оттуда самое простое, что смогла найти: темные походные штаны, которые покупала когда-то для выезда на природу, теплый свитер и прочную зимнюю куртку. Она оделась. В зеркале на нее смотрела незнакомка, но в ее облике было что-то настоящее, чего не было в шелковых блузках.
Она не стала брать деньги или документы. Она взяла со стола кухонный нож, большой, тяжелый, с хорошей сталью, и засунула его за пояс под куртку. Затем она подошла к окну в последний раз. Она смотрела не на огни города. Она смотрела на восток. Туда, где сейчас была глубокая холодная ночь. Она сжала в кулаке амулет из волчьего клыка, висевший на шее. Это был ее единственный паспорт. Ее единственное сокровище.
Она вышла из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. Спустилась на лифте, прошла мимо изумленного консьержа, не удостоив его взглядом, и вышла на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, но этот холод был ей знаком, он был честным. Она пошла пешком, сквозь гул и суету ночного города, к вокзалу. На Ярославском вокзале она подошла к кассе. У нее не было денег, но на запястье все еще оставались дорогие швейцарские часы. Последний артефакт той другой жизни. Она сняла их и молча положила перед кассиршей.
— Мне билет на восток. Самый дальний, на который хватит.
Женщина в окошке непонимающе на нее посмотрела, но что-то во взгляде Дины заставило ее замолчать. Она вызвала оценщика, и через полчаса у Дины в руках был билет. Билет в один конец. До маленькой забытой станции где-то за Уралом. Это было неважно. Главное — направление.
Она стояла на перроне. Холодный ветер трепал ее волосы. Мимо с грохотом проносились поезда, увозя людей в их жизни. Она ждала свой. Она не знала, что ее ждет. Она знала лишь то, что не может дышать в каменной клетке. Возможно, она замерзнет в лесу, не пройдя и десяти километров. Возможно, ее убьют волки. А возможно, она найдет то, что ищет. Не свое племя, нет. Она искала себя.
Подошел ее поезд. Двери с шипением открылись. Она сделала шаг и вошла в вагон. Двери закрылись, отрезая ее от прошлого. Поезд тронулся, унося ее на восток, навстречу снегу, ветру и бесконечной молчаливой тайге, навстречу дому.