Ужин начался ровно в восемь. Большой зал, куда их пригласили, оказался тем местом, где понятие «советский аскетизм» испарялось окончательно и бесповоротно, словно спирт с ватки в процедурном кабинете. Стол был накрыт на шесть персон: Рашидовы, Изабелла Арнольдовна, Колесников и еще двое – какой-то крупный чиновник по фамилии Махмудов и его супруга, женщина пожилая, молчаливая, с добрыми, но пустыми глазами. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился от яств. Изабелла Арнольдовна, блокадница, повидавшая на своем веку и карточки на хлеб, и столярный клей, и жмых, который выдавали вместо еды, смотрела на всё это с тем странным чувством, которое она не могла объяснить даже самой себе. Это не было завистью – боже упаси. Это была какая-то древняя, почти биологическая тревога: такое количество еды, которое невозможно съесть, а потом оно пропадет, выбросят, сгниет. Разве так можно, а главное зачем?! Но что она могла сделать? Сказать? Первому секретарю компартии Узбекистана? Ей, гост
Публикация доступна с подпиской
Избранные книгиИзбранные книги