Четверг, одиннадцать вечера, караоке-бар на восемь столиков где-то между Невским и здравым смыслом.
Мы зашли на часок после встречи с другом. Посидеть, выпить, посмеяться над чужими попытками попасть в ноты. Стандартная петербургская программа для тех, кто слишком устал для клубов, но еще не готов просто лечь спать.
У стойки, прямо около диджейского пульта, сидел дядя лет под семьдесят. Очки, седина, перед ним салат и бокал виски.
Ничего особенного. Таких в Питере тысячи — пенсионеры, которым скучно дома, которые пережили слишком много, чтобы бояться выглядеть смешно.
Мы заказали что-то, уселись, начали листать меню караоке. И тут дядя встал.
Подошел к микрофону. Кивнул диджею.
И запел.
На чисто американском английском. Не на том школьном "London is the capital", а на настоящем, с каким-то техасским прононсом, который даже я, с моим средним уровнем, услышал сразу. Голос был низкий, хрипловатый, но абсолютно уверенный.
Зал замер.
Это был не тот момент, когда все из вежливости делают вид, что слушают. Нет. Люди реально перестали жевать. Официантка застыла с подносом. Даже пьяная компания у окна заткнулась.
Песня закончилась. Дядя поклонился, как будто выступал в Карнеги-холл, а не в забегаловке на Петроградской. Аплодисменты. Он вернулся к своему виски, как будто ничего не произошло.
Через полчаса мы вышли покурить.
Он тоже вышел. Стоял в стороне, смотрел на Неву, которая отсюда даже не видна, но все равно чувствуется.
Я не выдержал.
— Простите, а вы кто? Что вы здесь делаете в четверг в одиннадцать вечера? Возраст вроде уже позволяет не доказывать ничего в караоке.
Он усмехнулся.
— Меня зовут Женя. А в караоке я прихожу потому, что это единственное место в городе, где можно быть самим собой и никому ничего не объяснять.
Мы разговорились.
Родители у Жени были из партийной номенклатуры. Те самые — квартира в центре, дача под Комарово, связи, которые открывают любые двери. Женя учился в лучшем ленинградском вузе. Мог бы пойти по стопам отца, стать кем-то важным, с корочками и привилегиями.
Но занялся фарцовкой.
Не джинсами. Не жвачкой. Не пластинками с Beatles.
Рыболовными снастями.
— Блесны из Финляндии, мармышки из Норвегии, японские крючки, шведские лески, — рассказывал он, прищурившись от сигаретного дыма. — Понимаешь, это был дефицит похлеще, чем импортные шмотки. Рыбаки готовы были душу продать за нормальную снасть. А я возил. Тайными тропами, через знакомых моряков, через дипломатов.
Прозвище «Женя-Мармышка» прилипло намертво.
Его искали. Ему звонили. Назначали встречи в подворотнях, передавали записки через третьи руки. Мобильных не было, всё через друзей друзей. Очереди выстраивались. Живая легенда ленинградской рыбалки.
Деньги текли рекой.
— Я позволял себе всё, — он затянулся. — Рестораны, девушки, выпивка. Жил как последний капиталист посреди светлого будущего. И думал, что так будет всегда. Дурак, в общем.
Но за ним следили.
Конечно, следили. Сын номенклатурного работника, который занимается незаконной торговлей — это же готовый компромат. Один из его заказчиков, представитель органов, как-то вечером тихо сказал: «Женя, у тебя есть сутки. Завтра вас накроют. Всех. Уголовка. Сбегай, пока можешь».
Жене было двадцать три года.
Он недолго думал.
Среди девушек, с которыми он развлекался, была одна. Лиля. Валютная проститутка, как тогда говорили. Работала с иностранцами в гостиницах. Красивая, умная, с хорошим английским.
Женя её любил.
Не просто спал — любил. Той глупой, всепоглощающей любовью, которая заставляет делать идиотские вещи.
— Я пришел к ней в номер и сказал: выходи за меня. Прямо сейчас. Завтра улетаем в Америку. Она посмотрела на меня, как на сумасшедшего. А потом согласилась.
Улетели через Хельсинки. С одним чемоданом на двоих и пачкой долларов, которые Женя копил на черный день.
Америка встретила их как родных — то есть никак. Чикаго. Русская диаспора. Работа на двух работах. Женя крутился — снова торговал, только теперь легально. Открыл магазин рыболовных снастей. Потом второй. Потом сеть.
Предприниматель, американская мечта, success story.
Лиля проработала в эскорте еще пару лет, потом ушла в дизайн интерьеров. У них был дом, две машины, собака.
Но через пять лет они развелись.
— Почему? — спросил я.
Женя пожал плечами.
— Потому что я идиот. Решил, что раз в Америке всё можно, то можно и еще одну женщину. И еще. И еще. Было их четыре после Лили. Но с ней я так и не порвал до конца. Всегда поддерживал связь. Всегда знал, как она, что у нее. До сих пор знаю.
Он улыбнулся грустно.
— Первую любовь не выкинешь из себя, как рыболовный крючок. Застревает намертво.
Сорок пять лет Женя прожил в Штатах.
Стал американцем. Получил паспорт, акцент, привычки. Научился улыбаться незнакомцам и говорить "how are you" вместо "здравствуй". Перестал материться. Забыл, как пахнет питерский дождь.
А потом родители умерли.
Одна за другой. Мать — от рака. Отец — через полгода, от тоски. Женя приехал на похороны и вдруг понял, что у него тут две четырехкомнатные квартиры. Наследство от родителей и высокопоставленной родни.
— Я вернулся в Чикаго, распродал бизнес и переехал сюда насовсем. Три года назад.
— А Лиля?
— Не захотела. Говорит, всю жизнь мечтала уехать из России, а тут снова возвращаться? Нет уж. У нее там внуки уже. Но созваниваемся. Каждую неделю.
Мы докурили. Женя посмотрел на часы.
— Мне пора. По четвергам я себе позволяю ровно два часа караоке, сто грамм виски и салат оливье. Врачи запрещают и то, и другое, но я им не верю. В Америке медицина дорогая и правильная. А здесь дешевая и полубесплатная, но зато можно жить.
Он усмехнулся.
— Знаешь, что самое смешное? Я могу ходить ночью по Петербургу и не бояться, что меня пристрелят. В Чикаго я после девяти вечера на улицу не выходил. Здесь я пою в караоке и никто не смотрит на меня как на старого маразматика. Здесь я дома. Хотя прожил тут всего двадцать три года из семидесяти.
— Тянет на родину, да?
Женя кивнул.
— Как рыбу на нерест. Можешь всю жизнь плавать по океанам, но в конце всё равно придешь туда, где родился. Даже если там тебя уже никто не ждет.
Мы пожали друг другу руки. Он ушел обратно в бар — допивать виски и доедать оливье.
А я стоял и думал.
«Женя-Мармышк»а прожил невероятную жизнь. Фарцовка, побег, Америка, пять жен, бизнес, деньги. Всё, о чем можно мечтать.
Но вернулся он в маленький караоке-бар на восемь столиков, где по четвергам поет на американском английском и заказывает салат оливье.
Потому что мармышки, которые он когда-то продавал питерским рыбакам, застряли в нем самом. Невидимые крючки родины, от которых не уплыть, сколько ни старайся.
Можно сменить страну, язык, акцент, жен.
Но нельзя сменить город, где ты в двадцать три года сделал предложение валютной проститутке и сбежал от родины, чтобы потом через полвека к ней вернуться.
Женя был прав.
Все равно тянет на нерест. Даже если путь извилист, как леска, запутанная в водорослях.