- Галина Петровна, вы опять не так тарелки поставили, - сказала Елена, не поднимая глаз от телефона. - Я же говорила: большие снизу, маленькие сверху. Почему так сложно запомнить?
Галина Петровна стояла у открытого посудного шкафа и смотрела на тарелки. Большие снизу, маленькие сверху. Она так и сделала. Именно так.
- Лена, они стоят правильно, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
- Ну вот, - Елена отложила телефон и встала, - я так и знала, что вы будете спорить. Папа, ты слышишь?
Николай Иванович сидел в кресле в гостиной и делал вид, что читает газету. Он всегда делал вид, что читает газету, когда начинался разговор, который ему не нравился.
- Девочки, не надо, - произнёс он, не отрываясь от страницы.
- Девочки, - повторила Галина Петровна тихо, себе под нос.
Ей было шестьдесят семь лет. Она не была девочкой. И тарелки стояли правильно.
Она закрыла шкаф и пошла на кухню. Там на плите стоял борщ, который она варила с утра, и котлеты, которые она лепила ещё вчера вечером, потому что Виктор, зять, сказал, что хочет котлеты. Маленькая Машенька, трёхлетняя внучка Николая, спала в соседней комнате. Галина Петровна покормила её в обед, потом уложила, потом сходила в магазин, потом убралась в ванной, потому что Елена сказала, что после уборки остаётся разводы на кафеле.
Она взяла тряпку и протёрла плиту. Просто чтобы было чем заняться руками.
За окном был март. Мокрый, серый, без настроения.
Галина Петровна думала о Сонечке. Через неделю внучке исполнялось семь лет. Андрей звонил ещё позавчера, звал на день рождения. Ирина обещала испечь торт, тот самый, бисквитный с вишнёвым вареньем, который Сонечка обожала с тех пор, как попробовала его в прошлый раз. Галина Петровна уже знала, что подарит, и даже купила заранее, пока ходила в магазин. Маленький кукольный домик с крошечной мебелью. Сонечка давно хотела такой.
Она улыбнулась, глядя в окно. Потом вспомнила про тарелки. Улыбка прошла.
Всё началось восемь месяцев назад. Или даже не началось, а случилось, как бывает, когда что-то происходит само собой, без специального умысла.
Галина Петровна жила тогда с сыном Андреем, невесткой Ириной и внучкой Сонечкой в трёхкомнатной квартире на Садовой улице. Андрею было сорок лет, Ирине тридцать восемь. Сонечке шёл седьмой год. Галина Петровна помогала по хозяйству, водила Сонечку в садик, готовила ужины, потому что Ирина работала до шести, а Андрей иногда и до восьми. Она не считала это в тягость. Это была её семья, её дом, её жизнь.
Потом случился Николай Иванович.
Они познакомились в парке. Самым обычным образом. Галина Петровна сидела на скамейке, Сонечка бегала вокруг фонтана, а рядом оказался немолодой мужчина с газетой. Ему было семьдесят лет, но выглядел он хорошо. Крепкий, аккуратный, в чистой куртке. Они разговорились про погоду, потом про внуков, потом он сказал, что живёт один, потому что жена умерла три года назад, и что дочь с зятем рядом, но всё равно одиноко. Галина Петровна понимала, что такое одиноко.
Они стали встречаться. Ходили в кино, один раз на выставку, пили чай в маленьком кафе на проспекте. Николай Иванович был внимательным, расспрашивал, слушал, иногда приносил пирожные. Через два месяца он сказал, что хочет жениться.
Галина Петровна тогда молчала долго. Он сидел напротив и ждал. Потом она сказала да.
Андрей, когда узнал, сначала молчал. Потом начал осторожно:
- Мам, ты хорошо подумала? Вы знакомы всего ничего.
- Два месяца, - ответила она. - Я в твоего отца за три недели влюбилась. Так тоже бывает.
- Папа был другим человеком, - сказал Андрей. - Мы его знали. А этого Николая... Ты вообще уверена?
- Андрюша, мне шестьдесят семь лет. Я справлюсь разобраться.
Ирина держалась мягче, но тоже говорила всякое. Что торопиться не надо. Что пожилая женщина, выходя замуж, рискует остаться ни с чем. Что надо хотя бы узнать его семью сначала.
- Я видела его семью, - сказала Галина Петровна. - Нормальные люди.
Она действительно видела. Один раз они заходили к Николаю домой, и там была Елена с маленькой Машенькой. Елена была улыбчивой, предложила чай, похвалила Галину Петровну за красивый шарф. Виктор приехал позже, был немногословным, но вежливым. Машенька сидела на ковре и строила башню из кубиков.
Всё выглядело хорошо.
Андрей в итоге сдался. Не потому что убедился, а потому что понял, что мать всё решила. Они с Ириной пришли на скромное торжество, посидели за столом, выпили шампанского. Ирина поцеловала Галину Петровну в щёку и сказала, что желает ей счастья. Андрей обнял и долго не отпускал.
- Если что, мам, сразу звони, - сказал он.
- Да что может быть, - ответила она.
Она переехала к Николаю в квартиру. Квартира была большой, четырёхкомнатной. Николай занимал одну комнату, Елена с Виктором и Машенькой, другую, ещё одна была гостевой, и одна, самая маленькая, служила чем-то вроде кладовки и мастерской.
Первые недели были хорошими. Николай был внимательным, они вместе смотрели телевизор вечерами, он рассказывал про свою молодость, она про свою. Елена улыбалась за завтраком, Виктор здоровался. Машенька быстро привыкла к новой бабушке и лезла на руки.
Галина Петровна готовила, потому что любила готовить. Убиралась, потому что не могла смотреть на беспорядок. Гладила, потому что так было надо. Никто её не просил. Сама.
Потом что-то начало меняться. Медленно, почти незаметно.
Сначала Елена как-то за завтраком сказала:
- Галина Петровна, а вы не могли бы вечером приготовить что-нибудь горячее? Мы с Виктором приходим уставшие, есть хочется по-настоящему.
Галина Петровна сказала, конечно, не вопрос.
Потом Виктор попросил подгладить ему рубашку, потому что у него с утра совещание. Потом Елена попросила забрать Машеньку с прогулки, потому что задержится на работе. Потом снова горячее. Потом ещё что-нибудь.
Каждая просьба сама по себе была небольшой. Но их становилось всё больше. И они перестали быть просьбами. Они стали само собой разумеющимся.
Николай к тому времени начал болеть. Или делать вид, что болеет. Галина Петровна не сразу поняла, что одно от другого. Он жаловался на спину, на сердце, на давление. Она водила его к врачу, врач говорил, что всё в пределах нормы для его возраста, надо двигаться больше и меньше нервничать. Николай кивал, соглашался, а дома снова садился в кресло и говорил, что устал.
Однажды она попросила его вынести мусор.
- Галя, у меня спина сегодня, - сказал он. - Ты сама не можешь?
Она вынесла сама. В следующий раз тоже. И ещё раз. Потом это тоже стало само собой разумеющимся.
Летом появилась дача. Небольшой участок за городом, который достался Николаю ещё от родителей. Елена сказала, что в этом году надо обязательно посадить помидоры и огурцы, потому что магазинные невкусные, и вообще детям нужны свежие овощи.
- Папа, вы с Галиной Петровной поедете? Вы же любите копаться на земле?
Галина Петровна не особенно любила копаться на земле. Но промолчала.
На даче она копала грядки, сажала рассаду, поливала, пропалывала. Николай сидел в тени на складном стуле и говорил, что солнце вредно для его давления. Елена приезжала в выходные, ходила по участку, говорила, что помидоры надо завязать, а грядки полить лучше, и уезжала обратно в город. Виктор иногда колол дрова, но редко.
Однажды вечером, устав так, что ломило поясницу, Галина Петровна сидела на крыльце и думала. Она думала о том, как выглядит её жизнь со стороны. Пожилая женщина, вышла замуж в шестьдесят семь лет, думала про позднее счастье, а получила грядки, Машенькины пелёнки и чужие рубашки.
Нет, всё не так, сказала она себе. Просто период. Притираются люди. Бывает.
В сентябре она позвонила Андрею. Просто поговорить. Он спросил, как она, она сказала, нормально. Он помолчал и сказал:
- Мам, ты правда нормально?
- Правда, Андрюша.
- Сонечка спрашивает про тебя. Скучает.
Это кольнуло. Галина Петровна представила Сонечку, её рыжеватые косички, смешную привычку жмурить один глаз, когда думает. Представила, как они раньше лепили вместе пельмени, и Сонечка всё время делала их кривыми и очень гордилась этим.
- Передай ей привет, - сказала она. - И что бабушка скоро приедет.
Она приехала через две недели. Посидели хорошо. Ирина накрыла стол, Андрей был весёлым, Сонечка не отходила от бабушки. Галина Петровна смотрела на них и чувствовала что-то такое, чему трудно подобрать слово. Тепло, что ли. Обычное тепло.
Когда уходила, Сонечка повисла на ней в прихожей.
- Бабуля, ты приедешь на мой день рождения?
- Конечно, солнышко. Обязательно.
- Обещаешь?
- Обещаю.
Дома, то есть в квартире Николая, её встретила Елена с порога.
- Галина Петровна, вы где были? Машенька весь день капризничала, я с ног сбилась.
- Я предупреждала, что еду к сыну.
- Да, но могли бы и пораньше вернуться. Папа тоже говорит, что неуютно без вас.
Галина Петровна разулась, повесила куртку.
- Вечером сделаю ужин, - сказала она.
- Ужин уже поздно. Мы заказали из доставки. Но завтра было бы хорошо что-нибудь домашнее.
Галина Петровна кивнула и пошла к себе, в комнату, которая теперь была их с Николаем.
Николай читал.
- Галя, ты вернулась, - сказал он. - Хорошо съездила?
- Хорошо.
- Ну и хорошо.
Он снова уткнулся в книгу. Она переоделась, легла. Лежала и смотрела в потолок.
Потребительское отношение. Она раньше читала такое словосочетание где-то в журнале. Про отношения между людьми. Вот оно. Вот как это выглядит. Не грубо, не со скандалом. Тихо. Просто берут и берут, и не замечают, что берут.
Но она продолжала. Варила, убирала, гладила, сидела с Машенькой. Говорила себе, что надо потерпеть. Что притрутся. Что семья, когда притрётся, всегда становится лучше.
В октябре был случай с супом. Галина Петровна сварила куриный суп с лапшой. Хороший суп, наваристый, она старалась. Виктор попробовал и сказал, не поднимая головы от тарелки:
- Пересолено.
- Я пробовала, когда варила. По-моему, нормально.
- Ну, значит, у нас разные вкусы, - сказал он. - Можно как-то учитывать, что ли.
Елена добавила:
- Да, папа тоже солёное не очень любит, он же говорил.
Николай ел молча.
Галина Петровна смотрела на свою тарелку. Суп был не пересоленный. Она точно знала.
После обеда она пошла на кухню мыть посуду, и Николай подошёл следом. Она думала, что он скажет что-нибудь. Что суп был хорошим, например. Или просто встанет рядом.
Он взял стакан воды и ушёл.
В ноябре она поняла, что перестала смотреться в зеркало по утрам. Не специально. Просто некогда было. Встаёшь, идёшь готовить завтрак, потом Машенька просыпается, потом Елена торопится на работу, потом Виктор, потом надо убрать, потом что-нибудь к обеду. К тому времени, как добираешься до зеркала, уже и нет настроения на него смотреть.
Андрей позвонил в начале ноября.
- Мам, ты помнишь про Сонечкин день рождения?
- Помню, Андрюша. Двенадцатого марта.
- Ну да. Ты приедешь?
- Конечно. Я же обещала.
- Ириша хочет сделать нормальный праздник. Пригласим Сонечкиных подружек, тебя, тётю Валю. Будем рады, если ты пораньше приедешь, поможешь накрыть.
- Приеду с утра.
Она записала в блокнот. Двенадцатое марта, день рождения Сонечки. Подчеркнула два раза.
Декабрь и февраль прошли одинаково. Готовка, уборка, Машенька, дача по выходным, потому что Виктор хотел привезти туда что-то строить, и нужен был кто-то, кто присмотрит за ребёнком. Николай всё больше времени проводил в кресле. Они почти не разговаривали. Не потому что поссорились, а просто как-то так получилось. Утром он говорил, что голова болит. Вечером, что устал. Ночью она лежала и слушала, как он дышит, и думала, что это всё-таки не то, чего она ждала.
Однажды она заговорила сама.
- Коля, - сказала она, - ты доволен?
- Чем? - спросил он сонно.
- Вообще. Как мы живём.
- А что не так?
- Просто спрашиваю.
Он помолчал.
- Галя, не начинай, пожалуйста. Я устал.
Она не начала. Повернулась на другой бок.
В начале марта Елена сказала за ужином:
- Галина Петровна, двенадцатого мы с Виктором идём на корпоратив. Поздно придём. Машенька будет с папой, но он же с ней одной не справится. Вы побудете?
Галина Петровна сразу почувствовала что-то холодное внутри.
- Двенадцатого я не смогу, - сказала она.
- Почему?
- У Сонечки день рождения. У моей внучки. Я обещала быть.
Елена посмотрела удивлённо, как будто это была странная новость.
- Ну, может, в другой раз сходите? Корпоратив не перенесёшь.
- И я не перенесу. Я обещала ребёнку.
За столом стало тихо. Виктор жевал и смотрел в сторону. Николай держал вилку и молчал.
- Папа, - сказала Елена, - ну скажи ты.
Николай кашлянул.
- Галя, ну Лена права, корпоратив...
- Коля, - перебила она тихо, но твёрдо, - у меня есть обязательство перед своей внучкой. Я дала слово ребёнку.
- Машенька тоже ребёнок, - вставила Елена.
- Машеньке три года. Она не поймёт, что бабушка пришла или не пришла. А Сонечке семь, и она ждёт.
- Какая разница, поймёт или нет, - сказала Елена, и голос у неё стал другим, более резким. - Мы вас просим. Это наша семья.
Вот оно. Вот это слово. Наша семья.
Галина Петровна положила вилку на стол. Медленно, аккуратно.
- А моя семья? - спросила она.
Никто не ответил.
Она встала, убрала тарелку и ушла на кухню. Слышала, как за столом заговорили тихо, не для неё. Мыла посуду и думала.
Думала про Сонечку, которая спрашивает, обещаешь ли? Про Андрея, который говорит, если что, сразу звони. Про Ирину с её бисквитным тортом. Про то, как они садились вечерами на кухне и разговаривали про всякое, про жизнь, про соседей, про то, что видели по телевизору. Как Сонечка прибегала в пижаме, хотя её уже уложили, и Ирина делала строгий вид, а потом всё равно брала её на руки.
Потом думала про эту кухню. Про этот дом, где у неё нет своего угла. Где она живёт восемь месяцев, а всё равно чувствует себя гостьей. Нет, хуже. Гостей принимают. А её используют.
Одиночество, думала она. Вот что такое одиночество. Не когда вокруг никого. А когда вокруг люди, но ты всё равно одна.
Утром Елена снова подошла к ней.
- Галина Петровна, вы подумали?
- Подумала.
- И?
- Я иду к Сонечке.
Лицо Елены закрылось.
- Понятно, - сказала она и ушла.
За завтраком Виктор не поздоровался. Николай ел молча. Атмосфера была такой, что хоть ложкой мешай.
Галина Петровна пила чай и смотрела в окно. На улице было уже по-весеннему светло. На ветках набухали почки. Она подумала, что хорошо бы пройтись.
Прошло три дня. Одиннадцатого вечером, накануне Сонечкиного дня рождения, Галина Петровна достала из шкафа кукольный домик, завёрнутый в подарочную бумагу, и поставила к стене. Приготовила одежду на утро. Легла.
Николай пришёл позже обычного. Сел на край кровати.
- Галя, - начал он, - может, ты всё-таки пересмотришь?
- Нет, - сказала она.
- Лена очень расстроена.
- Я знаю.
- Ну, понимаешь, это неудобная ситуация.
Галина Петровна приподнялась на локте.
- Коля, неудобная. Согласна. Но не мной созданная. Я предупреждала про этот день за несколько месяцев. Никто не захотел слушать.
- Ты могла бы пойти в другой раз.
- День рождения бывает раз в году.
- Галя...
- Коля, я завтра иду к Сонечке. Это решено.
Он лёг. Помолчал. Потом:
- Ты какая-то стала. Раньше проще была.
Она не ответила. Смотрела в потолок и думала, что значит "проще". Наверное, молчала и делала, что говорят. Вот это и было проще.
Двенадцатого она встала в восемь. Умылась, оделась, причесалась. Зашла на кухню поставить чайник.
Елена уже была там.
- Галина Петровна, - сказала она, и голос был твёрдым, - мы хотим поговорить.
- Я слушаю.
- Папа тоже подойдёт. Садитесь.
Галина Петровна села. Пришёл Николай, встал у холодильника, вид у него был такой, как у человека, которому очень не хочется здесь быть. Виктор остановился в дверях, скрестил руки.
- Мы считаем, - начала Елена, - что в этой семье должны быть общие правила. Если мы о чём-то договариваемся, это надо соблюдать. Мы просим вас остаться сегодня с Машенькой. Это не каприз, это необходимость.
- Нет, - сказала Галина Петровна.
- Что значит нет?
- То и значит.
Елена посмотрела на отца.
- Папа, ты видишь?
Николай покашлял.
- Галя, ну войди в положение.
Галина Петровна смотрела на него. На его руки, которые держались за спинку стула. На его глаза, которые смотрели куда-то в сторону. На этого мужчину, с которым она прожила меньше года и который так и не встал рядом с ней ни разу. Ни разу не сказал: она права. Ни разу не заступился.
- Коля, - сказала она, - я хочу задать тебе один вопрос. Только один. И хочу честного ответа.
Он поднял глаза.
- Когда ты делал мне предложение, ты искал жену? Или прислугу?
В кухне стало очень тихо. Было слышно, как капает кран.
Николай молчал. Долго молчал. Потом сказал, и голос у него был усталым, почти раздражённым:
- Галя, что за слова. Никто тебя прислугой не считает.
- А как вы меня считаете?
- Ты часть семьи, - вставила Елена. - Поэтому и просим.
- Часть семьи не значит, что без прав и без своей жизни, - сказала Галина Петровна.
- Никто не говорит про права, - сказал Виктор из дверей. Это были первые его слова за всё утро.
- Вот именно, что никто не говорит, - ответила она. - Никто не спрашивает, хочу ли я. Просто говорят: сделай. Приготовь, убери, посиди с ребёнком. А что я хочу, это никого не интересует. Когда в последний раз кто-нибудь из вас спросил, как я себя чувствую?
Никто не ответил.
Она встала.
- Коля, я жду твоего ответа. Жену ты искал или кого?
Николай поднял на неё взгляд, и в этом взгляде было что-то, что она уже видела раньше, только не называла. Раздражение. Не злость, а именно раздражение человека, которому мешают.
- Галя, в моём доме не принято так разговаривать, - сказал он. - Ты ведёшь себя... не так.
- Не так, - повторила она.
- Да. Лена просит о помощи, это нормально. Мы семья.
- А моя семья не нормально?
- Галя, ну что ты заладила, - он поморщился, - семья, семья. Ты здесь живёшь. Это твой дом теперь.
Она посмотрела на него. Потом на Елену. Потом на Виктора.
Потом сказала:
- Хорошо.
Встала, вышла из кухни. Зашла в комнату. Вытащила из шкафа сумку, ту самую, с которой восемь месяцев назад приехала. Начала складывать вещи. Спокойно, аккуратно. Пальцы не дрожали. В голове было непривычно тихо.
Взяла кукольный домик. Сунула паспорт, документы. Зарядник для телефона. Шкатулку с украшениями, небольшую. Тапочки. Любимую чашку с синими цветами, которую привезла из дома сына и которая так и стояла на полке отдельно, потому что к остальным кружкам она не привыкла.
Зашла на кухню снова, надела куртку, взяла сумку.
Елена смотрела на неё.
- Вы куда?
- К внучке.
- А вещи?
- Вещи тоже.
Пауза.
- Вы уходите? - голос у Елены стал другим, почти растерянным.
- Да.
- Папа, - Елена повернулась к отцу, - папа, скажи хоть что-нибудь.
Николай стоял у окна. Смотрел во двор.
- Галя, - сказал он, не оборачиваясь, - если уйдёшь сейчас, это будет неправильно.
- Наверное, - согласилась она.
- Подумай.
- Я думала. Восемь месяцев думала.
Она взяла сумку и вышла.
В лифте она стояла прямо и смотрела на своё отражение в металлической двери. Отражение было мутным, нечётким. Немолодая женщина с сумкой и кукольным домиком. Шестьдесят семь лет. Вышла замуж, думала про позднее счастье, а вышло вот так.
Ей хотелось заплакать, но слёз не было.
На улице было холодно и солнечно. Она постояла минуту, глотнула воздух. Достала телефон, позвонила Андрею.
- Мам? - он взял сразу. - Ты уже едешь?
- Еду, - сказала она. - Андрюша, я с вещами. Можно к вам?
Пауза. Совсем короткая.
- Мам, ты что, вообще? Конечно можно. Тебя встретить?
- Не надо. Я на такси.
- Мам, всё нормально?
- Не знаю, - сказала она честно. - Поговорим.
Она остановила такси. Водитель, молодой парень, спросил адрес. Она назвала Садовую улицу. Свой адрес. Тот, который был её по-настоящему.
Пока ехали, смотрела в окно. Город был обычным, мартовским. Лужи, голые деревья, кое-где первая зелень на газонах. Жизнь как жизнь.
Она думала о том, как объяснять. Сыну, невестке. Что скажет. Но когда они приехали и она позвонила в дверь, объяснять ничего не пришлось.
Ирина открыла дверь, увидела сумку и лицо Галины Петровны, и просто отступила в сторону.
- Заходите, Галина Петровна. Я как раз чай поставила.
Всё.
Никакого я же говорила. Никакого ну вот. Просто, заходите, я поставила чай.
В прихожей прогрохотало, и из комнаты вылетела Сонечка в нарядном платье с бантом.
- Бабуля! - она налетела как маленький снаряд. - Ты пришла! Ты обещала, и ты пришла!
Галина Петровна поставила сумку, присела и обняла её. Крепко. Сонечка пахла Иринины шампунем и чем-то сладким, наверное, уже успела стащить кусочек торта.
- Пришла, солнышко, - сказала она. - Вот и я.
Вышел Андрей. Посмотрел на мать, на сумку, кивнул.
- Мам, твоя комната как была, так и есть. Мы там ничего не трогали.
Она не ждала этого. Думала, может, уже что-то переставили, переделали. Но нет.
- Ничего не трогали, - повторила она.
- Ну а зачем, - сказал он просто. - Это твоя комната.
За столом было шумно и весело. Пришли две Сонечкины подружки с мамами, тётя Валя, Ирина выставила торт, и он действительно оказался бисквитным с вишнёвым вареньем. Сонечка открыла кукольный домик и издала такой звук, что все засмеялись. Бегала показывать каждому. Маленькая мебель рассыпалась по ковру.
Галина Петровна сидела за столом и пила чай. Смотрела, как Андрей смеётся над чем-то, что сказала Ирина. Как Сонечка пытается усадить кукольную мебель обратно в домик. Как тётя Валя рассказывает что-то длинное и смешное.
Внутри было странно. Не плохо и не хорошо. Что-то смешанное.
Облегчение. Точно облегчение. Будто несла тяжёлый пакет и наконец поставила.
Но и что-то другое тоже. Горчинка. Не от них, не от сына и невестки. От себя самой. От того, что она сделала год назад, от того, что думала, что умеет разбираться в людях. От того, что поверила в одно, а получила другое. Ошиблась. В шестьдесят семь лет.
Ошибки в шестьдесят семь лет болят не так, как в двадцать. Они не острые. Они тупые и долгие.
Вечером, когда гости разошлись и Сонечку уложили, Галина Петровна сидела с Ириной на кухне. Андрей куда-то вышел, они были вдвоём.
- Ириш, - сказала она, - я подам на развод.
Ирина кивнула, помешала чай.
- Понятно.
- Ты не удивлена?
- Нет, - сказала Ирина. - Я, честно говоря, удивилась бы, если бы нет.
Помолчали.
- Ты ничего не хочешь спросить? - сказала Галина Петровна.
- А вы хотите рассказать?
Галина Петровна подумала.
- Не сейчас, наверное. Потом.
- Хорошо. Потом так потом.
Ирина поднялась, поставила чашку в раковину.
- Галина Петровна, в вашей комнате чистое бельё. Я сегодня поменяла, пока вы были за столом. На всякий случай.
Она сказала это так просто. Как будто так и должно быть. Как будто она знала, что Галина Петровна вернётся. Или не знала, но постелила на всякий случай. Потому что так принято. Потому что она своя.
- Спасибо, - сказала Галина Петровна.
Ирина улыбнулась и вышла.
Галина Петровна осталась сидеть.
Она думала о правах на личную жизнь, о том, что никто не объяснил ей правил заранее. Что развод в пожилом возрасте, это не катастрофа и не позор. Это просто выход из того, что не работает. Что новая семья может стать настоящей, а может и нет, и это не всегда видно сразу.
Она думала о том, что в доме сына у неё есть своя комната, в которой ничего не трогали. Где меняют бельё на всякий случай. Где дочь спрашивает: обещаешь? И знает, что если обещание дано, оно будет выполнено.
Это не то же самое, что позднее счастье, которое она представляла. Это другое. Может, и не хуже. Просто другое.
За окном было темно. Март, вечер, Садовая улица.
Она встала, выключила свет на кухне и пошла в свою комнату.
Постель была застелена. Пахло чистым бельём. На тумбочке стоял маленький горшочек с фиалкой, который она оставила, когда уезжала к Николаю. Живая. Ирина поливала.
Галина Петровна села на кровать. Взяла телефон. Смотрела на него. Потом написала Андрею коротко: спокойной ночи.
Он ответил сразу: спокойной, мам.
Она легла и закрыла глаза.
Думала о том, что завтра надо позвонить в суд, узнать, как подают на развод. Думала, что надо написать Николаю, что-то сказать. Не со злостью, просто сказать. Что было, то прошло. Что она желает ему здоровья. Это правда, она желала.
Думала о пожилой женщине, которой она является, и о том, что это такое, быть пожилой женщиной. Это значит знать цену вещам. Знать, что время конечно. Знать, что надо тратить его туда, где тебя видят. Не используют, не удобряют, не держат в тепле, пока нужна, а именно видят. Видят, что ты устала. Видят, что ты хочешь на день рождения к внучке. Видят, что у тебя есть своя жизнь и своё слово.
Она ошиблась. Вышла замуж в шестьдесят семь лет и ошиблась. Бывает.
Но ошибка не съела её. Не сломала. Она встала, собрала вещи и ушла. Это она тоже умела.
За стеной Сонечка что-то бормотала во сне. Наверное, разговаривала с куклами даже во сне. Это была Сонечкина привычка.
Галина Петровна слушала этот тихий бормот и думала, что завтра надо починить маленький диванчик в кукольном доме, он кажется, немного погнулся. И что надо научить Сонечку лепить нормальные пельмени, а не кривые. Хотя кривые тоже ничего, даже смешно.
Она закрыла глаза.
Где-то на другом конце города Николай Иванович сидел в своём кресле и читал газету. Или делал вид. Машенька спала. Елена мыла посуду. Жизнь там шла своим ходом.
Галина Петровна не знала, правильно ли она сделала. Не в том смысле, что сомневалась. Сомнений не было. Но правильно, оно не всегда означает хорошо. Иногда правильно, это просто то, что надо было сделать. Без торжества, без победы.
Просто сделала и всё.
За окном прошла машина, светом мазнула по потолку. Потом стало тихо.
Утром Сонечка придёт и спросит, поиграешь ли со мной. И она скажет да. Это она точно знала.
Всё остальное было неизвестно. Как будет с разводом. Как будет дальше. Что чувствует Николай. Что думает о себе Елена. Что станет с теми восемью месяцами, которые она отдала чужому дому.
Неизвестно. И ладно.
Она подвинулась поудобнее, натянула одеяло.
Фиалка на тумбочке стояла живая. Ирина поливала.
На следующее утро Сонечка пришла в семь, ещё не умытая, со спутанными косичками, и залезла на кровать к бабушке прямо в пижаме.
- Бабуля, а ты теперь снова будешь жить с нами?
Галина Петровна смотрела на неё. На рыжеватые косички. На один зажмуренный глаз.
- Буду, - сказала она.
- Насовсем?
- Насовсем.
Сонечка удовлетворённо кивнула, как будто это было само собой разумеющимся, и полезла под одеяло.
- Тогда ладно, - сказала она. - Можно я здесь полежу немножко?
- Можно.
Галина Петровна лежала и смотрела в потолок.
Можно.