Фильм Павла Таланкина – порождение выхолощенной свободы слова
Я не видел многократно обруганный фильм, получивший «Оскара», про школьников из захолустного Карабаша – кроме нескольких кадров, промелькнувших в программе Алексея Пивоварова.
Извините, привык, сидя в тюрьме, к регулярному просмотру «Редакции», разбавляя натужно-бодряческий тон официозного ТВ, и на воле привычку не утратил. Впрочем, до сих пор не могу привыкнуть к тому, что людей со 100%-й русской закваской объявляют в России «иностранными агентами». Напротив, «профессиональные русские» неясного происхождения (как тот полоумный, призвавший РФ развязать атомную войну, подражая США в Хиросиме и Нагасаки) почему-то чувствуют себя превосходно.
Респект, Алексей: я ни на что не намекаю, но вы очень популярны по ту сторону решетки. Проспиртованный комедиант Ефремов там тоже популярен – но со знаком «минус», ибо сотрудничал с администрацией лагеря в обмен на продвижение в суде ходатайства об условно-досрочном освобождении. А стало быть, на уважение зеков претендовать не может. Как добровольный помощник тюремщиков.
Вряд ли я посмотрю целиком картину Павла Таланкина. Не потому, что под шумок и его признали «иноагентом». Если честно, желания нет. По той простительной причине, что нечто сопоставимое по обстановке, с незначительной разницей в деталях, я уже видел в мои детские 80-е годы, которые мне ни за что не хотелось бы прожить вторично.
Правда, учеников советских школ не обязывали петь гимн СССР (почти тот же самый, что и в наши дни, – с тяжеловесными, трудно запоминающимися словами; чего стоили кошмарно рифмующиеся строки про «победу бессмертных идей коммунизма» и «красное знамя отчизны», которому «мы будем всегда беззаветно верны» и т. д.).
Пели мы другие песни, в основном пионерские и революционные. Сильно режущие слух не только скверным русским языком, но и наигранным пафосом, не вызывающим доверия, отчего они стали объектами пародий, часто нецензурных. «Взвейтесь кострами, бочки с бензином» – еще невинный вариант.
Помню и наивно переделанный кем-то торжественный стишок, слышанный от сверстников задолго до перестройки: «как повяжешь галстук – береги его, он ведь с носом пьяницы цвета одного». И – совсем не наивные анекдоты (про гомосексуализм Ленина и Дзержинского), хулигански нашептываемые в заплеванных школьных коридорах.
Все, хватит, не то коммунисты, отчаянно лгущие про «счастливое детство» при Советах, в едином порыве отправят меня на расстрел. Хотя счастливым и безмятежным оно могло быть лишь у тех, кто не задумывался о происходящем всерьез. В условиях тотальной несвободы у ребенка с проблесками взрослых мыслей всегда найдутся поводы для неизбывной грусти.
Гимнов мы не распевали, зато строем прошагали не один километр – на бесчисленных смотрах, линейках и т. п. опостылевших мероприятиях, сопровождаемых помпезным поднятием флага и трескучим барабанным боем (в горны не трубили – желающих пойти в дудочники не хватало, стеснялись). Мало кто воспринимал всепроникающую казенщину «всем сердцем без печали». Подчинялись ей формально, без особого энтузиазма, с насмешками и затаенной издевкой.
Каждую неделю, начиная со 2-го класса, в школах была обязательной политинформация, в рамках которой усердно клеймился загнивающий Запад. Забавно: монструозный с виду СССР, до тошноты перехваленный в бездушных агитках, бесславно сгнил существенно раньше. Горбачев его легонько подтолкнул, и никто не пикнул в ответ.
И негодные, сломанные автоматы Калашникова мальчики собирали-разбирали (для девочек практиковался санитарный инструктаж) – на уроках начальной военной подготовки (НВП) в старших классах.
С ума сойти, чего я там нахватался: могу почти 40 лет спустя отличить лейтенанта от майора (по звездочкам на погонах; в тюрьме эти знания наконец-то пригодились), а орден Лысого (по наличию профиля «вождя») – от значка ГТО, где небрежно наляпан какой-то двоечник-физкультурник, бегущий неведомо куда.
Тогда ведь тоже было неспокойно, до 89-го шла афганская война. В которой, кстати, иранцы, ныне дружественные России, всячески поддерживали моджахедов, обозначив СССР «малым сатаной». Большим, если кто не помнит, они безоговорочно определили США; в «малого» позднее переквалифицировали Израиль. Да уж, переборщили с дразнилками, схлестнувшись в итоге с двумя «сатанами» сразу.
Не знаю, как сейчас, но в ту сумбурную, бессмысленно заорганизованную эпоху дети – по крайней мере, те из них, которые мучительно учились думать и жить самостоятельно – остро чувствовали фальшь казенной мишуры, назойливо навяливаемой сверху.
Не сразу, к сожалению, они к этому приходили, перенеся сначала, в результате ударной мозговой обработки, приступ совкового, атеистического фанатизма самого пошлого, примитивно-ксенофобского пошиба. Искренне веря, что все вокруг плохие и отсталые, а мы-де бесконечно прогрессивные и лучше остальных.
Пропаганда ведь придумана не для людей, обладающих критическим мышлением (у детей оно не сформировано, и у большинства, как показывает жизнь, в полной мере не сформируется никогда). На них она не действует, либо действует поверхностно, непродолжительный период. Именно поэтому для оказания давления на непокорных у любой тоталитарной власти припасены иные, куда более «доходчивые» методы.
Их список недлинный, но весьма зловещий: остракизм в рептильной прессе, изгнание, тюрьма, пытки и казни. И, разумеется, подкуп – наряду со страхом, мощный рычаг борьбы с инакомыслием. Поскольку для кого-то, расплодившего целые «творческие династии», почему-то приемлемо втихомолку власть презирать, и – одновременно брать у нее деньги, кормушки и регалии, с показушным раболепием канонизируя «руку дающего».
Есть и обратная сторона у всякой несвободы: она порождает Курбских, Котошихиных, Солженицыных и Таланкиных. Где были бы все эти специфически одаренные персоны, если б власти не преследовали их, либо не давали повода для громких обличений?
Солженицын, мрачно завидующий Шолохову (полжизни потратил, тщетно уличая коллегу по Нобелевке в плагиате), достоверно и сочно описал будни заключенных в «Одном дне Ивана Денисовича». Но стал бы он вообще о них писать, если бы сам – ни за что ни про что – не оказался в ГУЛАГе, хрустко ломающем человеческие судьбы, словно чурбаки для сжигания в топке?
Причудливое преображение Таланкина к диссидентству отношения не имеет. Не заладившаяся карьера, тягостный быт под опекой матери-старухи – наверняка скрытой женоненавистницы, достававшей сына бесконечными претензиями. Может, дотянул бы он тихо до пенсии, чудом не повторив судьбу Передонова из «Мелкого беса», и никто бы о нем никогда не услыхал. Но ему грезилось о славе, отчаянно хотелось светиться на публике, заигрывать с поклонницами, обильно (комплекция предрасполагает) и качественно кушать, а тут вдруг – заманчивая возможность все перевернуть.
Не верю я в приверженность Передоновых к свободе; для прочих они ее не признают – исключительно для себя. В том-то и дело, что Таланкин сделал имя на чужой несвободе, никак не попытавшись ей противостоять (мог бы, как минимум, уволиться из чувства внутреннего протеста).
Напротив, ловкий конъюнктурщик неустанно старался угодить «вышестоящим товарищам». Пока не выбрал, де-факто совершенно случайно, авантюрно-блистательный путь, о котором раньше не смел и мечтать. Как романтично: иногда и полные м…ки оставляют после себя значимые исторические документы.
Никакой Таланкин не предатель, в чем его обвиняют рептильные СМИ, бумаг о неразглашении не подписывал, присягу на верность ура-патриотической педагогике не принимал. (Мы ведь не обвиняем в предательстве доморощенных «наташек», вояжирующих в Турцию и обратно в поисках посильного заработка). Подумаешь, секрет полишинеля – «Разговоры о важном».
Педераст – и это вряд ли; находящемуся в поиске партнеров гомосексуалисту (вдобавок, по намекам, с педофильскими наклонностями) не удастся скрыть своих перверсий в захудалом городишке. Доверяли же ему детей, пока он не улизнул за границу, и сомнений, заметим, ни у кого не возникало.
Неженатый – ну так что? Судя по контексту, Таланкин – типичный маменькин сынок, не умеющий наладить отношений с женщинами. На зоне я с брезгливостью насмотрелся на педофилов. Почти все они семейные, растлевали падчериц, племянников, внуков и собственных отпрысков, как ни гадко звучит. Не одобряю насилия, но когда кого-то из них побивали швабрами и табуретами, признаюсь, сочувствия не испытывал.
Лишь одно в его действиях есть, на первый взгляд, незаконное, за что норовят зацепиться: снимал Таланкин несовершеннолетних без согласия родителей, нарушая право на неприкосновенность частной жизни. Хотя он не в туалетах устанавливал видеокамеры, и не под партами. Школа – общественное место, в котором учебная деятельность публична, разве нет? И мы имеем право знать, что творится за школьными стенами. (Едва не сболтнул по свежей памяти: застенками).
Непонятно, почему можно без спроса снимать детей – для отправки отчета неназванным сотрудникам Минобра? Как будто все они ангелы. А для того, чтоб смонтировать фильм и отправить на фестиваль, – видите ли, нельзя. И показывать в России киношку, ставшую всемирно знаменитой, – тоже нельзя. Все, что в ней продемонстрировано, делается «по высочайшему соизволению», но смотреть про то народу «не положено». Какая-то жандармская, «охранительная» логика.
Преподаватель не спрашивал одобрения на съемку? Ну а начальство, получив такого рода просьбу, дало бы ей положительный ход? Вся система выстроена столь ущербным образом, что в школьную программу можно бесконтрольно втискивать предметы, приносящие сомнительную пользу, но открыто их критиковать – по сути, запрещено.
Я вот, покинув гостеприимное заведение, обмотанное спиралью Бруно (патриотически переименованной в «Егозу»), сгоряча вздумал выдать серию статей. Все-таки 8 отсиженных лет – немалый опыт, значительно отличающийся от «вольного». Написал одну, вторую, третью. Потом перечитал, сверившись с обновленным уголовным кодексом, – и оторопел.
Вдруг дошло, что если я опубликую все написанное без купюр, меня посадят непременно – и надолго, с учетом непогашенной судимости. Допустим, ужесточили статью за клевету. Причем, не только добавили сроки, но и расширили состав до «неопределенного круга лиц». Ты можешь не упоминать фамилий «оклеветанных», но тебя все равно посадят, если в тексте есть упоминание об обстоятельствах, позволяющих этих граждан идентифицировать.
А что такое клевета? Это чаще всего правдивая информация, которую не получилось доказать. Поспешил ты, не перестраховался, рассказав о том, чему был очевидцем ты один. Или тебя подставили люди, пообещавшие подтвердить в суде твое алиби, а после робко спрятавшиеся в кустах.
Или гораздо хуже: те, кого ты «прописал», наняли лжесвидетелей и подставных экспертов, «мотивировали» следствие уничтожить доказательства в твою пользу (со мною так и было, плюс к клевете добавили вымогательство), «убедили» судью – и все, прощайся со свободой.
Да что там «клевета», у нас и подтвержденную официально информацию – внушительного перечня – нельзя публиковать.
Если ты, имея на руках приговор, без разрешения педофила или убийцы написал, что он мотал срок, – значит, разгласил «персональные данные», за что тоже полагается срок, но уже тебе. Я знаю театрала-душегуба – не Ефремова, тот принародно объявленный душегуб, что спасает меня от судебного преследования – и миллиардера с уголовным прошлым, но вынужден помалкивать.
Сменил какой-нибудь жулик в паспорте имя и национальность (знаю отставного сенатора-афериста, полностью сменившего биографию), чтоб жульничать успешнее, – не вздумай ляпнуть вслух, иначе сядешь. В ряде случаев закон – в буквальном смысле – писан для мерзавцев.
То же касается обнародования информации из закрытого суда (по моему делу он как раз был закрытым). Там много, мягко говоря, странностей и нестыковок, но я не вправе предавать их огласке, опасаясь загреметь опять на полную катушку. Суду, прокуратуре и наемным представителям «потерпевшего» банкира, выходит, можно все. Мне, тайком засуженному крепко спаянной группой лиц, нельзя ничего.
Вроде бы воодушевляющий нюанс: с отмашки судьи, рулившей процессом, – пиши что хочешь. Но санкционирует ли самодовольная судейская выскочка журналистский изыск, явно направленный, в том числе, против ее неподражаемых художеств?
Да и не стал бы я ничего просить – противно. И тем более не стал бы обращаться к ней на английский лад, уничижительный для просителя, – «ваша честь». Никогда ни с кем не судился, и не собираюсь по своему хотению иметь со «служителями Фемиды» ничего общего. Я еще помню «товарищеские» судилища, пестующие нравственное уродство в повадках особей с первобытным самосознанием.
Помимо легиона запрещенных тем (позволяющих из-за публично выраженного мнения упечь за «экстремизм», «оправдание терроризма», «реабилитацию нацизма» и т. д.), не стоит браться и за тему зеков, заключивших контракт с Минобороны. Невзирая на множество нелепых слухов, курсирующих на воле, опровергать я их не могу. В УК понятие «дискредитации армии» трактуется заоблачно широко, лучше не рисковать.
Все знают, что в армии служат зеки, но попробуй, подробно расскажи, за что и как они сидели, по какой причине записались на войну и как вели себя перед отбытием на фронт. Чем не «умаление достоинства героев, искупивших преступления кровью»? «Ах, как интересно ты рассказываешь! Мы и не знали! Напиши!», – нет уж, кропайте сами, я свое отсидел.
Любопытно, кто-нибудь из чиновников задавался вопросом: почему на фоне, как они считают, укрепления патриотизма, в молодежной среде растет количество вооруженных нападений на преподавателей и одноклассников?
Как одно связано с другим? (А если не связано, «патриотическое воспитание» надо признать никчемным, ибо на тревожную статистику оно не влияет, и ничему доброму не учит). И придуманы ли «важные разговоры», которые помогли бы противостоять небывалому всплеску подростковой агрессии? Сплошными полицейскими мерами, которые с усердием пропихивает Мишустин, ничего не исправить.
Я в тюрьме встречал уйму патриотов, двинутых на подзаборной пропаганде в духе РЕН-ТВ; изнасилует девчонку, ограбит бабку-соседку (или наоборот), отрежет голову собутыльнику – и ничего. По-прежнему со всех сторон – заядлый державник-абсолютист, проходу не дающий всем, кто хоть на миллиграмм недоволен властью.
Повезло, сидел я в «черном» лагере. Попал бы в «красный», там эти «патриоты» правят бал, измываясь над зеками, «идущими не в ногу» с лагерным начальством. Помогают, так сказать, «исправлению заблудших» концлагерными методами.
Кажется, одно другому не мешает – а может, в чем-то дополняет. Неслучайно самые известные российские маньяки взращены в советских школах, где, по примеру затхлых прусских казарм, процветала тупая, выматывающая нервы коллективистская шагистика. «Вместе весело шагать по просторам и, конечно, припевать лучше хором» – помните? Подобные песенки далеко не безобидны, когда вокруг насаждается «идейное» единообразие.
Возьмем т. н. буллинг – явление, старое как мир. Дети жестоки, особенно подростки; так было всегда. На то и воспитание (родительское, школьное), чтобы корректировать отклонения в поведении.
Тем не менее, пресловутое советское воспитание, которое, по утверждению сторонников марксизма, взращивало в юных душах чуть ли не все добродетели человечества, как раз-таки было основано на том, что сегодня называется трендовым словечком «буллинг». Казалось бы, шок, парадокс, «закоренелый антисоветчик, вы все врете»; но это именно так.
Разнузданная травля всегда инициировалась преподавательским составом (совместно с партийно-комсомольско-пионерской верхушкой) – в соответствии со спускаемыми «сверху» инструкциями. Беспощадно травили на «идеологической почве» детей из верующих семей, детей «врагов народа» (в наших реалиях: «иноагентов») – да и всех, кто хоть как-то выбивался из общего серого ряда (в одежде, манере себя вести, литературно-художественных пристрастиях).
Послушное ученическое большинство, поголовно обряженное в удавки красных галстуков, с садистским удовольствием подхватывало «веяния», присоединяясь к расправе над «морально разложившимся» соучеником.
С ним (нею) не разговаривали, его (ее) грязно оскорбляли. Могли избить всем классом (несильно, но чувствительно; мальчики били мальчиков, девочки подзадоривали; девочки били девочек, мальчики улюлюкали), прилюдно унизить (опрокинуть в зловонную лужу, насильно стащить перед всеми штаны или юбку, плюнуть в лицо).
Кого-то, в самые жуткие времена, доводили до самоубийства. Только это называлось не буллинг, а бойкот. И – снова ничего: неприкрытая низость странно увязывалась с «высоким моральным обликом» коммунистов – представителей тогдашней «партии власти» – и их младших соратников с замашками хунвейбинов, умело натасканных на команду «взять!».
Какие «ценности» могли воспитать при насквозь развращающем «педагогическом подходе», кроме подлости, жестокости и холуйства? И не из этих ли преследователей, науськиваемых на тех, кто физически слабее толпы, но духом нередко сильнее нее (к сожалению, больше было тех, кто сломался), выросла неисчислимая когорта доносчиков, интриганов и ж…лизов, составляющих опору всякой партийной номенклатуры – включая КПСС и «ЕР»?
В 2020-е, похоже, начинается то же самое. По новому заходу. Якобы воспитывают любовь к родине, но не в силах справиться с побочными эффектами насаждения бравурного патриотизма, которые неизбежны, как удушье после приема цианида, и будут только нарастать.
Таланкину тепло, светло и радостно, он успел свалить за рубеж. Возможно, и его тщательно выскобленный, натянутый на проволочные нити скелет когда-нибудь изысканно украсит анатомический театр – подобно иссохшим останкам Котошихина, обезглавленного в Швеции.
Здесь мы с Пашей кардинально не сходимся. У меня до приговора была подписка о невыезде, которую легко нарушить, друзья предлагали разные варианты спасения от заведомо проигрышного процесса, но я отказался наотрез.
Может, с обывательской точки зрения я опрометчиво поступил, не уберегся – да и судью нечаянно порадовал, явившись на оглашение вымученного приговора, – но мне в России жить и умирать. И никакой парадно-угнетающей казенщины для этого не нужно.
Александр КОЖУХОВ,
апрель-май 2026