Был четверг, конец апреля. Я только вернулась с педсовета, скинула туфли и пошла на кухню ставить чайник, когда в замке провернулся чужой ключ. Я замерла. Свой ключ есть только у Димы, у Сони и у Людмилы Петровны. Свекровь обычно сначала звонит – «чтоб никого не застигнуть». А тут – сразу ключом, без предупреждения.
– Танюш. Я к вам жить.
Свекровь стояла на пороге с дорожной сумкой и пакетом «Магнита». Из пакета торчал угол ватного одеяла – её, она его лет двадцать таскала. Пахло нафталином и тёплым хлебом.
– Что случилось?
– Артёмка приехал. Жить ему негде. Я ему Сонину квартиру отдам, а сама – к вам.
Я положила связку ключей на тумбочку. Они звякнули громче, чем обычно.
– Артём — это Димин старший?
– А кто ж ещё. Внук мой первый. Двадцать четыре года парню, без крыши над головой.
Из своей комнаты вышла Соня. Шестнадцать лет, тонкая, с тетрадью по алгебре в руке. Услышала «Сонина квартира» – и замерла в коридоре.
– Бабушка. А как же я?
– Сонечка. Ты ещё школьница. Тебе папа с мамой жильё дают. А Артёмке – некому.
Соня посмотрела на меня. Я смотрела на свекровь.
– Людмила Петровна. Пройдёмте на кухню.
– Ой, я как раз чайку…
– Не надо чайку. Просто пройдёмте.
Свекровь поставила сумку. Прошла. Села на свой обычный стул у окна. Я закрыла дверь, чтобы Соня не слышала. Дверь у нас тонкая, всё равно слышит – но хоть видимость.
– Та квартира оформлена на меня.
– Танюш. Ну ты опять про эти бумажки. У вас с Димой всё общее.
– Не про бумажки. Про факт. Двушку на Беговой мы покупали для Сони. Все деньги – от продажи маминой однушки в Лисках и моего целевого наследства. У нас с Димой брачный договор на эту недвижимость. Свидетельство — на моё имя. По закону эта квартира моя.
Свекровь поджала губы.
– И что ты предлагаешь?
– Чтобы Артём поехал к маме. Лариса в Лисках, у неё двушка. Двадцать лет назад она Артёма вам на воспитание не отдала, помните? Сама забрала. Вот пусть теперь и забирает.
– Она бессовестная.
– Своему сыну она вполне совестная. Двадцать четыре года назад родила, не выкинула. Не выбросит и сейчас.
– Танюш. У Артёмки работа в Воронеже. На «Озоне» в пункте выдачи. Ему до Лисок сто километров каждый день.
– Значит, пусть снимает. На «Озоне» зарплаты тысяч сорок. Комната – пятнадцать. Влезает.
– Ты жестокая.
– Я считающая. Идёмте.
– Куда?
– В ту квартиру. Помогу вам собрать вещи.
Свекровь посмотрела на меня, как на сумасшедшую.
– Что собрать?
– Ваши вещи. Я вам помогу. Мебель там вся наша, куплена мной, так что упакуем только одежду, посуду и личное. За пару часов управимся.
– Танюш. Мне семьдесят три года. Куда я пойду? У меня на Чкаловском квартиранты живут!
– Я решу этот вопрос. Одевайтесь.
Соня заглянула в кухню. Сказала ровно, как взрослая:
– Я с вами.
– Сонь. Делай уроки.
– Я с тобой.
Я не стала спорить. Знаю, когда она вот так говорит – не спорится. Пока свекровь охала в коридоре, я быстро зашла в приложение на телефоне, нашла недорогую гостиницу-апарт рядом с Чкаловским и забронировала номер на тридцать дней. Оплатила со своей кредитки.
Такси мы ждали на улице. Свекровь стояла, опираясь на сумку, и смотрела куда-то мимо меня. Соня держала меня за рукав куртки – тонкими пальцами, как в детстве, когда боялась перейти дорогу. В машине свекровь молчала. Когда выехали на проспект, начала:
– Танюш. Давай по-человечески. Артёмка же родной. Лариса его в детстве травмировала, бросила к деду на лето и не приезжала. Парню тяжело. Ты что, не понимаешь?
– Соня — не родная?
– Соня тоже родная. Но Артёмка – первый. У него детство было трудное.
– Хватит носиться с этой травмой как с медалью. Парню двадцать четыре.
– Ты бессовестная.
Соня сжала мой рукав сильнее.
Приехали. Поднялись на пятый. Я открыла своим ключом – двушка пахла свекровиными духами, «Клима», она их в «секонд-хенд парфюмов» где-то достаёт. На кухне горел свет. Свекровь, видимо, выбежала, не выключив.
– Сонь, достань с антресоли клетчатые баулы. И строительные мешки на 120 литров, они в кладовке лежат.
Свекровь стояла в проёме.
– Первое: одежда из шкафа. Второе: кухонная утварь – вашу я отделю от моей. Третье: ванная.
В среднем ящике комода я искала ещё один мешок и наткнулась на синий фотоальбом. Открыла машинально. Артём в первом классе, форма, букет, мама-Лариса рядом. Артём на велосипеде, лет десять. Артём с дедом — со свёкром моим. Артём на выпускном – девятнадцать, синий пиджак, рядом Людмила Петровна обнимает его за плечи и смотрит как на икону.
В альбоме шестьдесят страниц. Я листала. Артём на море, Артём с собакой, Артём в кафе.
Сони – ни одной.
Соня заглянула через моё плечо.
– Мам.
– Не смотри.
Но она уже увидела. Ничего не сказала. Закрыла альбом сама. Положила обратно в ящик. Сверху – мешок. Тоже как я.
И я вспомнила лето две тысячи восемнадцатого. Мы только что купили эту двушку, ремонта ещё не начинали. Голые стены, на полу плёнка. Дима, я и Соня (ей тогда было восемь) приехали с рулеткой – шторы заказывать. Свекровь приехала следом. Походила по квартире и сказала:
– Дим. Зачем вы брачный договор делали? У тебя же сын есть. Артёмке – вот ему через два года восемнадцать, пусть в свидетельстве будет. Это и его квартира тоже.
Дима ответил быстро:
– Мам, не лезь. Таня эту квартиру на деньги от своей матери купила.
– Я не лезу. Я как мать говорю. У вас одна семья. Артёмке тоже жить негде когда-нибудь будет. Свой угол нужен мужчине.
Я тогда сказала тихо:
– Людмила Петровна. Эта квартира — Сонина. Соня – моя дочь. Артём тоже Димин ребёнок, но не мой. Разница большая.
Дима тогда взял мать под локоть и увёл в кухню. Свекровь вышла через двадцать минут, поджав губы. Сказала Соне:
– Сонечка, иди ко мне.
Соня подняла голову от пола.
– Бабушка. Я не хочу. Ты сказала, что эта квартира не моя.
Свекровь посмотрела на меня. Глаза у неё стали маленькими, как пуговицы.
– Натравила, – сказала тихо.
Через полгода она въехала в эту квартиру. По устному договору – пока Соне восемнадцати не исполнится. Дима настоял – «маме одной тяжело, сдадим её однушку, пусть прибавка к пенсии будет», – и я согласилась. Думала: пять лет, потом съедет. Восемь лет прошло. Соне скоро семнадцать. И вот.
Пока мы упаковывали вещи в баулы, я позвонила Диме. Услышала его дыхание – он на работе, в цехе.
– Дим. Твоя мама пришла к нам два часа назад. Сказала, что переезжает к нам, а в Сонину квартиру селит Артёма. Я с ней на Беговой. Собираю её вещи.
Тишина.
– Тань, подожди, не руби с плеча! Ты с ума сошла? Куда она пойдёт? У неё же на Чкаловском квартиранты!
– Я сняла ей номер-студию в апарт-отеле рядом с её домом. На тридцать дней. Оплатила со своей карты. За этот месяц её квартиранты съедут, я сегодня же вручу им уведомление.
– Тань… блин. Дай мне полчаса, я сейчас приеду.
– Не надо приезжать. Я всё сделаю сама. Ты согласен или нет?
Считаю про себя: одна, две, три, четыре, пять.
– Тань. Делай, как считаешь нужным. Я правда не знал про Артёма.
– Я знаю.
Через двадцать минут позвонил не Дима. Артём.
– Тётя Тань. Это Артём. Бабушка только что мне позвонила, плачет. Кричит, что вы её на улицу выставляете. Я… я не знал, что вы против. Она сказала, всё согласовано. Что я могу заезжать.
Голос у него растерянный. Парень нормальный, мы его на свадьбе родственников видели недавно.
– Ничего не согласовано, Артём. Со мной никто не разговаривал.
– Тётя Тань. Я не приеду. Я с мамой созвонился. В Воронеже комнату сниму, а пока к ней поеду в Лиски, перебьюсь. Извините. Я правда не знал.
– Я тебе верю. Это не на тебе.
Он положил трубку. Не его вина, что бабка использовала его как таран.
Спустя два часа на полу стояло шесть огромных мешков и три баула с одеждой и посудой.
– Людмила Петровна. Я заказала грузовое такси. Едем к вам на Чкаловский.
– А ключи от Беговой?
– Оставьте на тумбочке.
Свекровь посмотрела на меня красными глазами.
– Бессовестная.
– Возможно.
Мы выносили баулы на лестницу, когда из квартиры напротив вышла Зинаида Михайловна – соседка с таксой, которая всегда подкармливала свекровь пирожками.
– Татьяна! Что вы делаете? Вы что, мать выгоняете?
– Не мать. Свекровь. И не выгоняю, а помогаю переехать.
– Ой, изверги. Бог накажет, Татьяна. Старушку – на улицу! Что вы за люди!
Я остановилась с мешком.
– Зинаида Михайловна. Квартира моя. Свекровь жила тут восемь лет бесплатно, сдавая свою. Аренда закончилась. Всего хорошего.
Соседка махнула рукой:
– Только потом не плачьте, когда мать к господу откинется от ваших нервов.
Соня сказала громко и чётко:
– Это не её мать.
Зинаида Михайловна осеклась. Закрыла дверь.
На Чкаловском жильцы – молодая пара – открыли не сразу. Я объяснила ситуацию: форс-мажор, хозяйка возвращается.
– По договору у вас тридцать дней на выезд. Вот письменное уведомление. Живите оплаченный месяц спокойно, ищите варианты.
Девушка растерялась, но кивнула. Свекровь стояла за моим плечом.
– А мне куда этот месяц? На вокзал? – язвительно спросила она.
– В апарт-отель «Турист», две остановки отсюда. Я всё оплатила. Завтра помогу вам перевезти туда баулы от подъезда.
Она молча вытащила связку ключей от Беговой из кармана. Положила мне на ладонь. Связка была тёплая.
Дома Дима ещё не вернулся. Соня сказала:
– Мам. Пойдём поужинаем где-нибудь. Не хочется готовить.
Мы пошли пешком до «Шоколадницы». Заказали блинчики и чай. На улице моросило.
Соня молчала долго. Потом сказала:
– Мам. А можно я в моей будущей комнате стены сделаю не белые, а бирюзовые? Как море.
– Можно.
– Мам. А ты знала, что бабушка нас никогда не любила?
– Сонь.
– Я-то знала. Когда мне было восемь, она только въезжала в ту квартиру. Пришла на мой день рождения, отдала свёрток – кофта серая, из мохера. Я подошла обниматься. А она в плечо мне сказала: «Артёмке такую же связала, синюю. Только Артёмке пряжа лучше пошла, у тебя плечи узкие, тебе и так сойдёт». Я тогда не всё поняла, но интонацию запомнила.
Я смотрела на свою дочь. Серьёзное лицо, серо-зелёные глаза – Димины.
– Сонь. А почему ты мне не сказала?
– Тебе и так было тяжело. Ипотеку платить, бабушку терпеть. Зачем ещё.
Я взяла её за руку.
– Сонь. Прости меня. За восемь лет, что я терпела.
– Мам. Ты сегодня не молчала.
Пришли домой. Дима сидел на кухне, ел пельмени. Поднял глаза.
– Соня, иди уроки заканчивай.
Соня ушла. Дима положил вилку.
– Тань. Я ей сказал по телефону: на Беговую больше не пущу. И чтоб Артёма она не дёргала. Извини меня. Я знал, что мама будет давить со временем, но надеялся – обойдётся.
– Не обошлось.
Он кивнул. Помыл тарелку и ушёл проверять уроки.
Я сидела на кухне одна, смотрела на свои руки. Не дрожат. Детскую кофту из мохера, которую я сегодня нашла на антресолях в дальнем пакете, я завтра отнесу в бокс для благотворительности. Серый, колючий цвет — не наш.
Я правильно сделала, что собрала её за пару часов, не дав сутки на «обдумать», не предложив компромисс? Дать Артёму въехать «временно» – на полгода, на год? Или должна была всё терпеть ради «худого мира»?
Бирюзовая краска у нас будет. И серо-голубая. Цвета у нас будут любые – какие Соня скажет. Двадцать лет назад меня никто не спрашивал, какого цвета у меня стены. Сегодня – дочь спрашивает меня, а я её. И это стоило одного резкого поворота ключа в замке.