Я помню деда своего. Немичев Григорий Иванович.
В памяти он остался немногословным, высоким, большим мужчиной с мозолистыми, грубыми руками. В его обязанности входило привести и увести меня из садика, накормить, а потом он уходил в огород или в сараи, где что-то разбирал, собирал. И я всегда крутилась рядышком с ним.
У нас на заборе висела звезда, и все знали: здесь живёт ветеран Великой Отечественной войны.
А вот о войне говорить он всегда не хотел. Фильмы про войну смотрел с неохотой, а передачи с ветеранами, которые вспоминали военные действия, сразу выключал и уходил.
Я периодически приставала к нему:
— Ну расскажи! Ты же всю войну прошёл! Там же все герои! Там же люди шли чуть ли не с радостью под танки и лоб в лоб на самолётах!
Это я насмотрелась советских фильмов, верила в ту войну, которую показывали в кино. Потом, узнав, что он был водителем, думала: «Как скучно! Не танкистом, не лётчиком».
А дед мой — водитель. Сначала всю блокаду Ленинграда на «Катюшах» простоял.
«Катюша»... Для меня, девчонки, это было просто слово. А ведь это была та самая машина, наводившая ужас на врага — гвардейский реактивный миномёт. Огромные рамы со снарядами, которые летели с воем, похожим на стон самой земли, и оставляли в небе огненные шлейфы. Вот на таких он и воевал.
Потом его, как опытного водителя, приставили к военному корреспонденту. Они вместе мотались по передовой — корреспондент писал, снимал для истории. И дед дошёл до Берлина, своими глазами видел взятие Рейхстага. Все те кадры, что потом показывали в кинохронике — это была и его маленькая заслуга. Он водил машину под пулями, чтобы история о войне осталась.
Как-то за рюмкой, с соседом, таким же ветераном (я случайно подслушала), он рассказывал, как в блокаду стоял под Ленинградом:
— Прорвалась баржа с новыми «Катюшами». А водителей на них нет. А машины перегнать и прятать надо, каждая на счету. Вокруг — чистое поле, ни укрытия, ни щели. Сверху «мессершмиты» бомбят, из пушек поливают. А сзади — свои, НКВД, с автоматами. Отступать некуда, назад дороги нет. Говорят: «Вперёд!». Погнали. Под огнём, под осколками. Три ходки сделал. Пригнал. И остался жив. Один из пятерых. Четверых больше не было.
Вот так дед и выжил. Не геройством, а тем, что просто не знал, как по-другому.
Как всегда, перед девятым мая нахлынули воспоминания. Звоню подруге поболтать, а её муж услышал про войну и рассказал историю.
— Мы тогда с друзьями поехали на Днепр. Отдохнуть, шашлыки пожарить, покупаться. Дорога дальняя — семьсот вёрст накрутили, заплутали, зато наткнулись на то самое место. Соловьёва переправа.
Ситуация там в сорок первом описывается как кромешный ад. Огромные потери — по разным оценкам, от пятидесяти до ста тысяч человек погибло. А подсчёт жертв среди мирного населения вообще не вёлся. Стоит под мостом памятник. Не на том месте, где переправа была, а чуть в стороне. Пофоткались, постояли молча. И решили остаться на ночь.
Поехали дальше, ищем удобный съезд к воде. Деревня рядом, но что-то меня насторожило. Обычно возле реки всегда есть следы от людей. А тут — пусто. Ничего. Тишина, только Днепр шумит.
Нашли низинку, съехали с полевой дороги к самой воде. Жара стояла, вода прохладная — самое то.
Когда уже стемнело, на том берегу, где нет ни съездов, ни дорог, ни тропинок, начали зажигаться костры. Один, второй, третий... штук семь. Я десантник, в горячей точке был, армейские костры ни с чем не спутаю. Короче, посидели, посмотрели и пошёл я спать в палатку. А друзья, семейная пара, захотели на матрасе под открытым небом переночевать. Ночь выдалась лунная, светлая.
Утром они мне рассказали.
Ночью Вера будит мужа:
— Игорь, посмотри, там у мангала...
Он выглянул и обмер. Угли ещё тлели, а у огня стоит солдат в красноармейской форме. Руки к теплу тянет, греет. А по берегу ещё один ходит, с задумчивым видом, винтовка за плечами. И такой ледяной холод пробрал их вместе с ужасом, что они натянули на голову одеяла, прижались друг к другу.
А Вера продолжает:
— Я чувствую, кто-то рядом стоит. Так близко. Я не выдержала, спустила с глаз одеяло. А надо мной медсестра склонилась. В белом платке, с красным крестом. И спрашивает — я отчётливо услышала: «С вами всё хорошо?»
Вера кивнула и прошептала:
— Да.
Медсестра кивнула в ответ и пошла к речке, по тропинке, которую они сами натоптали.
Вера привстала, повернула голову в другую сторону — а по полевой дороге идёт рота. Солдаты друг за другом, переливаются как волна. И растворяются в темноте. Она стянула с мужа одеяло и показала ему. Страх куда-то прошёл. И они какое-то время смотрели на это всё. Уже сереть начало.
Они растолкали меня, рассказали.
Я полез в багажник, достал бутылку, налил в пластиковые стаканчики водки, поставил на берегу, закурил сигарету и положил рядом.
— Это вам, мужики.
Поднялся ветер, перевернул все стаканчики. А сигарета с места не тронулась. Только стала тлеть, будто кто-то затяжки делает.
Мы немного постояли, собрались и уехали.
Вот так. И иногда они выходят к живым — погреть руки у чужого костра, спросить, всё ли хорошо, и уйти обратно в туман, из которого не возвращаются.
И опять мои воспоминания уносят меня к деду.
— Ну, деда, расскажи про войну.
Его лицо становится хмурым.
— Война — это страшно, очень страшно. Пули летят, снаряды, бомбы взрываются. Очень хочется тишины. Я хочу, чтобы ты, внучка, никогда в своей жизни её не увидела.
И вот мне пятьдесят два. И моя страна опять плачет. И теперь погреть руки у вечного огня будут выходить не только красноармейцы. И опять у нас, снова у всех ноющая, щемящая боль в груди от разрастающихся «Аллей Доблести» на кладбищах.
Дед хотел, чтобы я никогда не увидела войны.
И я не видела. До пятидесяти двух.
А теперь смотрю на экран и слышу те же взрывы. Те же сводки. Те же «Аллеи Доблести», которые растут, как грибы после дождя. Только дождь этот — из слёз.
И я всё чаще смотрю в окно. И думаю: где же она, та самая тишина, о которой мечтал дед? Та, ради которой он выжил в аду? Та, которую заслужили миллионы?
А её нет. И, наверное, никогда не будет. Потому что война не кончается. Она просто затихает на время. И ждёт своего часа.
А на берегах, где нет ни дорог, ни тропинок, снова зажигаются костры. Один, второй, третий... Им всегда нужен свет. Им всегда нужна память. Им всегда нужно знать, что их не забыли.
Пока мы помним — они живы.
А мы помним.
И это, наверное, единственное, что мы можем.