Этот рассказ про осень, которая случается не только в природе.
На Чистых прудах днем всегда прогуливаются птицы. Летом Чистые пруды привлекают густой тенью своих аллей и прогулкой на лодках, осенью – грустным пейзажем увядшей листвы, а весной – запахом сирени.
Тем интереснее тот человек с портфелем, спешит по делам, и женщина с коляской, очень серьезная. Я незаметно слежу за ними.
Несколько раз я замечал, как здесь прогуливался один старик, – высокий, ходил он усердно, нервно, будто его позвали, а он невод тянул. Шел, да еще на каждом шаге этот некогда стройный человек подтягивал ногу. Одет он был оригинально, выглаженные брюки, белоснежная рубашка, шелковый шарф, широкополая шляпа, и старое затертое пальто. Ворот пальто был задран, шарф развязан, шляпа слегка помята.
Старик бурчал что-то под нос, наверное, считал шаги или запоминал стихи, – казалось, что сквер именно от его нервной ходьбы осыпался, не отвлекать же старика от его занятия.
Когда в октябре сквер осыпался, – стал прозрачным, старик уже меньше сидел на лавке, больше передвигался, напоминая гвоздь, который вылез из расшатанного забора.
Однажды, упавший с высокого дерева лист заплутал между берегом и водой. Где приземлиться? – решал он задачу. Ветер с чего-то обозлился на него, и стал гонять взад-вперед. Тогда другой лист с соседнего каштана, упал на старика, – старик отреагировал неожиданно – заулыбался, стал кланяться листу, сползшему ему под ноги. Видно, на старика уже давно ничего не падало, кроме воспоминаний.
...Старик поднял лист и почему-то украдкой положил в карман. Лист не влез, торчал из кармана, – «поторчу тут пока», – наверняка решил лист.
Старик что-то достал из другого кармана, и прижал костлявыми пальцами к верхней застегнутой пуговице пальто, обрывок бумаги или, точнее, пожелтевшую фотографию. На глазах его показались слезы.
Вот его рука дрогнула, фотография выпала и приземлилась на асфальт. Пара широких шагов, и я наклоняюсь подать ему фотографию, – «Не трогайте!» – отрезает он все мои шансы помочь. И спокойнее, жестом добавляет: «Не надо». Прямо старик Ван Гога, помните «На пороге вечности»?
Вот он суетливо поправляет воротник белоснежной рубашки. Слезы не вытирает. И он снова суетливо поправляет рубашку. Рука согнута, как сломанная ветка, что висит порой на тонкой полоске коры, - рука уперлась в карман, тот, левый, где была фотография, пальцы пошли гулять сами по себе по краям кармана, будто пытались ухватиться, удержаться, будто опасались, что через секунду им придется высыпаться на асфальт.
Между нами лежала фотография, я отошел от него, не знал куда мне деться. Но он не мог согнуться – ее поднять, стоял – возвращал ее в карман просто силой взгляда. А может фотографии надоело быть в подчинении у старика, и она решила им покомандовать? Ведь ему не поднять ее.
И тогда он отвернулся, и я все понял, как ему обидно за то, что он так стар, что осень наступила для него одного, и никому этого не понять.
Я быстро подошел, поднял фотографию, ...и поймал взгляд молодой женщины из кабины трамвая «А», который с любовью в народе назывался «Аннушка», который проезжал тут примерно в 60-х и включал остановку «Чистые пруды» в качестве конечной.
Фотография мне сразу напомнила одну картину. Написала ее Налетова Ольга. "Старый трамвай на Чистых прудах».
Там была его любимая...
А раз остановка была конечной, – здесь у них было свидание. Точно! На Чистопрудном бульваре. Свидание, прошедшее 60 лет назад. И он вернулся на это место. Какие могут быть сомнения?
Вот он и одет так нарядно, а я идиот, не догадался.
Через 60 лет...
– Она красивая, – сказал я, нерешительно опустил фотографию в его ладонь, опустил глаза, развернулся и быстро пошел из сквера.
Я не оборачивался?
Нет.
Старик мне что-то крикнул вслед?
Нет.
Я вероломно влез в чужую тайну, чужую любовь, чужую память.
Не знаю и не узнаю никогда, как у них там сложилось. Конечно, никого старик уже не ждал. Но хочу верить, что они встретились, теперь, через 60 лет: она – такая молодая и веселая, и он – такой мудрый и грустный.
Но еще ко мне приходит абсолютно дерзкая мысль о том, что старику приятно, что я застал его на свидании. Я шёл и уже точно знал: образ той девушки — лёгкий, смешливый, с фотографии, выцветшей за шестьдесят лет — останется со мной. Навсегда. Так устроена память: чужую боль она запоминает лучше, чем свою.
Через год я обязательно приду сюда. В этот же день и час. Сяду на ту же скамейку. Трамвай будет также ходить. Листья будут падать так же, ветер — гонять их по асфальту, и кто-то будет искать в кармане фотографию, только не он.
Его уже не будет.