В то воскресенье Маша поднялась на четвёртый этаж дома Антонины Васильевны и нажала на звонок. Звонила долго, потому что свекровь по телефону минуту назад сказала, что «полежит, очень кружится голова».
За дверью раздался смех. Не один — два женских голоса.
Маша моргнула. Подождала. Снова позвонила.
Шаги. Кто-то у двери — кажется, шарили в шкафчике. Потом голос свекрови, чуть приглушённый:
— Кто там?
— Антонина Васильевна, это я. Маша. Я пирог привезла.
Тишина. Потом — лязг замка. Дверь открылась. На пороге стояла Антонина Васильевна, седая, аккуратно причёсанная, в халате-кимоно с золотыми журавлями. На лбу — испарина, странно ровно проступающая. На щеках — румянец, который Маша знала только по картинкам в рекламе кремов: высокий, ровный, не взволнованный.
— Машенька! — свекровь схватилась за дверной косяк. — Ой, дочка, я же тебе говорила, давление подскочило… в глазах круги… Не вовремя ты, я только-только прилегла…
В глубине квартиры на кухне сидела незнакомая Маше женщина в синем свитере. Перед ней на столе стояли две чайные пары, тарелка с эклерами и колода карт.
— Антонина Васильевна, — сказала Маша спокойно. — У вас гости?
— Это? Это Регина. Подруга. Зашла на минутку. Я её сейчас провожу.
— Не надо. Я зашла на минутку тоже.
Маше было тридцать три. Олегу — тридцать пять. Поженились три года назад, после трёх лет ухаживаний — серьёзно, с заявлением, со свадьбой в ресторане. Жили в двушке в Бутово, которую Маша купила на ипотеку до брака. Олег зарабатывал больше, помогал гасить, но юридически квартира была её. Всё уважали.
С Антониной Васильевной отношения сложились не сразу. Свекровь была вдовой пятый год — Олегов отец ушёл из жизни, когда сыну было тридцать. Антонина Васильевна жила одна — в своей трёшке в Кузьминках, на пенсию плюс сыновние переводы.
Первый год после свадьбы был тихий. Свекровь приезжала раз в месяц, привозила пирог, сидела час, уезжала. Маша даже подумала, что ей повезло.
На второй год начались звонки. Сначала редкие — по выходным. Потом каждый день. Свекровь говорила долго, про здоровье. То поясница, то сердце, то «давление зашкаливает», то «голова кружится третий день». В конце разговора — мягко: «Олежек, ты бы заехал, лекарство в аптеке прикупил, мне самой не дойти». Олег ехал.
Иногда «лекарство» оказывалось обычной валерьянкой. Иногда — тонометром, который у неё уже был. Иногда — батоном хлеба, который она «забыла купить». Олег возвращался поздно, уставший. Маша молчала.
Через год это уже было два раза в неделю. Через два — почти каждый день.
В мае Олег пришёл с работы и сел напротив Маши за стол.
— Маш. У меня предложение.
— Слушаю.
— Маме одной тяжело. Она теряется, забывает выключить плиту. Давай продадим нашу квартиру и переедем к ней. У неё трёшка, нам места хватит. И мы рядом будем.
Маша посмотрела на него. Долго.
— Олег. Ты в этом году у мамы был сорок раз. Я считала.
— И что?
— Когда последний раз она забывала выключить плиту?
Олег замешкался.
— Не помню.
— Я тоже не помню.
— Маш, не начинай.
— Я не начинаю.
Они помолчали. Олег ушёл в комнату.
Через два дня Маша случайно встретила в «Перекрёстке» Татьяну — соседку Антонины Васильевны по подъезду.
— А я Тонечку нашу в среду в Кузьминском парке видела, — сказала Татьяна. — Они с Региной по часу гуляли, как всегда. Молодцы, активные. И в субботу — она в санаторий уехала на десять дней, в Подмосковье. Вернулась только во вторник, я её с чемоданом видела.
Маша моргнула.
— В санаторий?
— Ну да, она же каждые два месяца ездит. Как пенсия — на следующий день к маршрутке. И в кафе с Региной они три раза в неделю — на Сухом проезде, в этой их кофейне, вечно пирожные едят.
Маша сказала «спасибо» и пошла к выходу.
В то воскресенье Олег уехал к матери в десять утра — она утром позвонила, плохо ей, надо лекарство. Маша подождала час, испекла пирог, села в машину и поехала.
Олега у Антонины Васильевны не было. Она отправила его за пирожными в магазин подальше — в «Азбуку Вкуса», через четыре остановки.
Маша стояла в прихожей и смотрела на свекровь. Антонина Васильевна — раскрасневшаяся, в халате с журавлями — пыталась одновременно держаться за косяк и не выпускать из виду кухню. Регина, подруга, уже встала из-за стола, тихо одевала пальто.
— Пирог, — сказала Маша, протягивая коробку. — Я привезла.
— Ой, Машенька, как кстати, — свекровь взяла коробку. — Только я сладкое не очень, давление…
— Эклеры можно, а мой пирог нельзя?
Антонина Васильевна замолчала.
Регина натянула перчатки, кивнула Маше, тихо вышла, закрыла за собой дверь.
— Антонина Васильевна, — сказала Маша. — «Я уж как-нибудь» — это ваша любимая фраза. Я знаю. Я три года её слушаю. Сегодня я её больше слушать не буду.
— Машенька, не надо так…
— Не надо. Я уезжаю. Олегу позвоните сами. И скажите, что в магазин больше не надо.
Маша спустилась во двор. Села в машину. Набрала Олега.
— Олег, твоя мама не больна. Я только что у неё была. Она с подругой играет в карты и ест эклеры. Возвращайся домой. Нам надо поговорить.
Олег приехал через час. Маша показала ему то, что успела сфотографировать в коридоре — стол с картами и эклерами, перед тем как уйти. Один кадр. Очень чёткий.
Олег долго смотрел. Молчал. Потом сел на стул в прихожей — прямо в куртке.
— Я знал, — сказал он наконец. — В глубине я знал. Я просто… не хотел.
Маша села напротив.
— Теперь хочешь?
— Теперь — да.
Они проговорили до двенадцати ночи. Маша не кричала. Олег не оправдывался. Это был странный разговор — без скандала, но с большой работой.
Через месяц Олег ездил к матери раз в неделю, по средам, вечером, на час. Антонина Васильевна несколько раз пыталась «снова заболеть» — вызывала сына в субботу утром «с давлением». Олег один раз приехал, второй — отправил такси с лекарством, третий — сказал по телефону: «Мам, если плохо — вызывай скорую. Если терпимо — увидимся в среду».
Звонки стали короче. Через два месяца — раз в три дня. Через три — раз в неделю.
В декабрьский воскресный вечер Маша и Олег ужинали вдвоём. На столе — рассольник, пирог с яблоками, чай. За окном падал крупный медленный снег. На холодильнике висел магнит с надписью «Прованс» — Маша прицепила его в августе и забыла снять.
Олег держал чашку обеими ладонями.
— Маш.
— Что?
— Я давно не слышал тишину так, как сейчас.
Маша кивнула. Намазала кусок пирога.
— Я тоже.
— Только не подумай, что я её разлюбил.
— Я ничего такого не подумала. Просто ты её перестал бояться.
Олег моргнул. Помолчал. Потом сказал:
— Да. Видимо, так.
В кухне горел только настольный свет. Снег падал. Чайник стоял на плите — ещё тёплый. На холодильнике висел магнит «Прованс».
В их доме было тихо. Не той тишиной, в которой ждёшь следующего звонка. А той, в которой можно наконец-то выдохнуть.