Оля подняла тарелку с борщом и понесла её к столу сама — потому что стоять у плиты в тридцать четыре недели было уже тяжело, а просить Серафиму Ивановну снова не хотелось. По третьему разу за сегодняшнее утро.
— Стой, стой, — сказала свекровь. — Куда понесла. Женя, забери у неё.
— Я справлюсь.
— Женя, — повторила Серафима Ивановна, не глядя на Олю. — Женя!
Женя вышел из комнаты, забрал тарелку. Оля смотрела ему в спину.
— Садись уже, — сказала свекровь. — Нечего ходить. Вон, на стуле с подушкой сиди, я положила.
— Я знаю, куда сесть.
— Знаешь — хорошо. Но сидишь неправильно. Спина должна быть прямая.
Оля села. Выпрямила спину. Посмотрела на скатерть — льняную, с вышитыми петухами по углам. Серафима Ивановна стелила её только по воскресеньям.
Сегодня должна была приехать Зинаида — старшая сестра свекрови. Приезжала раз в месяц из Рязани, привозила домашнее варенье и новости про соседей.
Оля подумала: хорошо бы она уже приехала.
— Оля, не сиди скрючившись, — донеслось из кухни. — Слышу же, как ты там.
— Я сижу нормально.
— Нормально — это прямо. Для ребёнка важно.
Оля выпрямилась. Полтора месяца. Потом роддом. Потом дома — свои стены.
— Цитрусовые не трогай, — сказала Серафима Ивановна, ставя на стол вазочку с мандаринами. — Тебе нельзя.
— Мне можно.
— Кто сказал?
— Врач.
— Какой врач. Нынешние врачи в интернете советы берут. — Свекровь переставила вазочку подальше от Оли. — У нас в роду у всех на цитрусовые аллергия была. Значит, и у ребёнка будет.
— Аллергия по материнской линии передаётся чаще.
— Оля, не умничай. Тебе нервничать нельзя.
— Я не нервничаю.
— Голос повысила.
— Я разговариваю.
Серафима Ивановна посмотрела на неё с той смесью терпения и превосходства, которую Оля к седьмому месяцу уже знала наизусть.
— Ты первый раз, — сказала свекровь. — Ничего ещё не понимаешь. Это нормально. Вот я рожала — никаких интернетов, никаких советов. Сама. И Женя вырос здоровый.
— Серафима Ивановна, я просто хочу съесть мандарин.
— Потерпишь.
Оля потерпела.
Борщ был горячим. Она налила себе чуть меньше обычного — на седьмом месяце есть много было просто неудобно.
— Что мало взяла? — Серафима Ивановна тут же заметила. — За двоих надо есть.
— Мне хватит.
— Не хватит. — Свекровь сама добавила в тарелку. — Вот так. И хлеб бери.
— Я не хочу хлеб.
— Хлеб нужен. Клетчатка.
Оля взяла кусок. Положила рядом с тарелкой.
— Ешь, не клади.
— Серафима Ивановна.
— Что?
— Я съем. Когда дойду до хлеба.
Свекровь долго смотрела на неё. Потом села напротив и принялась за своё.
— Вот родишь, — сказала она, не поднимая глаз, — грудью будешь кормить.
— Постараюсь.
— Не постараюсь, а будешь. Смесями детей портят.
— Если молока не будет — смесью.
— Молоко будет, если правильно питаться. Поэтому и говорю: за едой следи.
Оля не ответила. Смотрела на петуха, вышитого по углу скатерти. Красный, самодовольный. Очень похож на хозяйку.
Зинаида приехала в половине второго — с банкой малинового варенья и в шубе, несмотря на то что на улице было уже тепло.
— Олечка! — она обняла Олю осторожно, как хрустальную вазу. — Вот животик-то! Скоро уже?
— Через полтора месяца.
— Мальчик?
— Девочка.
Серафима Ивановна выглянула из кухни.
— Зина, пальто вешай и за стол. Уже всё готово.
За столом стало немного легче — Зинаида говорила много, расспрашивала про роды, про имя, про коляску, про то, какие коляски сейчас стоят («ничего себе цены, в наше время такого не было»). Серафима Ивановна слушала, изредка вставляла своё, и несколько минут Оля просто ела борщ в тишине.
Потом Зинаида спросила:
— Оль, а ты работаешь ещё?
— До тридцать шестой недели планировала.
— Это же правильно, — кивнула Зинаида. — Движение полезно.
— Какое движение, — сказала Серафима Ивановна. — На работе нервы, метро, толкотня. Я ей говорю: садись дома, сиди, занимайся собой. Так нет.
— Мне нравится работать, — сказала Оля.
— Ребёнку не нравится.
— Ребёнок не жалуется.
— Ещё пожалуется. — Серафима Ивановна взяла хлеб. — Вот родишь — всё поймёшь. Мы с Зиной росли — мать дома сидела, и ничего, нормально выросли.
— Мама работала с тридцать восьмой недели, — сказала Зинаида.
— На лёгком труде.
— На заводе.
Серафима Ивановна посмотрела на сестру, потом на Олю.
— Оля, — сказала она, — ты Женю послушай. Он же говорит тебе — посиди дома.
— Женя так не говорит, — ответила Оля.
— Женя! — позвала свекровь. — Женя, ты ж говоришь Оле — посиди дома?
Женя вышел из комнаты с телефоном.
— Ну… я говорил, что можно было бы…
— Говорил, — подтвердила Серафима Ивановна, поворачиваясь к Оле с победным видом.
— Он говорил «если хочешь», — сказала Оля. — Не «нужно».
— Оля, — тихо сказал Женя.
— Нет, Женя, скажи честно. Ты мне говорил, что я должна уйти в декрет раньше срока?
Женя посмотрел на мать, потом на Олю.
— Мама, я говорил — по желанию.
— По желанию! — Серафима Ивановна встала, пошла за чайником. — Вот я когда Женю носила, мне никто не говорил «по желанию». Девять месяцев — режим, порядок, слушай старших. И что — Женя здоровым вырос.
— Я рада за Женю, — сказала Оля.
— Вот и возьми пример.
— С чего именно?
— Со всего! С того, что я говорю!
— Вы говорите молчать и слушаться. — Оля посмотрела на неё. — Мне это не подходит.
Серафима Ивановна поставила чайник на стол с такой силой, что вода плеснула на скатерть. Петух по углу слегка намок.
— Женя, — сказала свекровь, — скажи ей.
Женя посмотрел на жену.
— Оля, — начал он.
— Не надо, — сказала Оля.
Женя закрыл рот. Посмотрел в тарелку. Потом встал, налил себе воды и вышел на кухню.
Оля смотрела ему в спину.
— По желанию! — Серафима Ивановна всплеснула руками. — Всё по желанию. Желаешь — работай. Желаешь — мандарины ешь. Желаешь — спину не держи. А потом что-нибудь не так пойдёт — и кто виноват будет?
— Врач, — сказала Оля.
— Что?
— Если что-то пойдёт не так — виноват будет врач. По медицинским показаниям. Не мандарин и не поза за столом.
Серафима Ивановна поставила ложку.
— Ты со мной споришь?
— Я с вами разговариваю.
— Это одно и то же! Я тебе говорю как человек, который уже это прошёл — а ты мне рот закрываешь.
— Я никому рот не закрываю. Я просто не соглашаюсь.
— Беременным, — произнесла Серафима Ивановна, — положено молчать и слушаться свекровь. Это всегда так было. Не я придумала — жизнь.
За столом стало тихо.
Оля взяла стакан с водой. Отпила. Поставила. Посмотрела на мандарин в вазочке — всё ещё стоявший там, куда Серафима Ивановна его переставила.
Зинаида перестала есть. Женя смотрел в тарелку.
Оля положила ложку. Посмотрела на свекровь. Потом — медленно — на Зинаиду.
— Зинаида Ивановна, — сказала она спокойно, — вы ведь тоже были беременны. Вам тогда говорили — молчите и слушайтесь?
Зинаида подняла глаза.
— Ну… мама, конечно, советовала…
— Советовала или приказывала?
— Оля, — начала Серафима Ивановна.
— Подождите. — Оля не повышала голос. — Зинаида Ивановна, я просто хочу понять. Вот вы сидите за этим столом. Вы слышали, что только что сказала Серафима Ивановна. Что беременным положено молчать. — Оля помолчала. — Вам кажется, это нормально?
Зинаида смотрела на сестру.
— Сима, — сказала она, — ну зачем ты так.
— Я как? Я правду говорю!
— Ты Олю обижаешь.
— Я её учу!
— Сима. — Зинаида отложила вилку. — Она взрослая замужняя женщина на седьмом месяце. Не учи.
Серафима Ивановна посмотрела на сестру. Потом на Олю. Потом на Женю. Женя смотрел в тарелку.
— Ешьте, — сказала свекровь наконец. — Борщ стынет.
И больше в этот день про мандарины и позу за столом — не было сказано ничего.
За чаем говорили о Рязани, о соседях Зинаиды, о каком-то новом магазине. Серафима Ивановна разливала чай и была вежлива. Не тепла — именно вежлива. Как с незнакомым человеком, которого нельзя обидеть.
Оля взяла мандарин. Очистила прямо за столом. Зинаида смотрела. Серафима Ивановна смотрела в свою чашку.
Оля съела мандарин. Дольку за долькой. Не торжествуя — просто потому что хотела.
Потом, когда они уже уходили, Зинаида придержала Олю в прихожей.
— Ты молодец, — сказала она тихо. — Сима у нас всегда такая была. С нами тоже.
— Вы с ней справлялись?
— Мы привыкли. — Зинаида улыбнулась чуть виновато. — Ты не привыкай.
На лестнице Женя взял Олю за руку.
— Ты как?
— Нормально.
— Мама она… просто она любит по-своему.
— Я знаю, — сказала Оля. — Пусть любит. Только молчать я не буду.
Женя помолчал. Потом:
— Я знаю.
Они шли мимо консьержки, мимо почтовых ящиков, мимо объявления о продаже коляски на третьем этаже. Тихо. Оля подумала — всё-таки хорошо, что Зинаида приехала.
И по тому, как он это сказал — Оля поняла, что он слышал всё. И что в следующий раз — может быть, скажет что-нибудь сам.
Может быть.