— Ты что, совсем из ума выжила?! — Костя влетел на кухню, хлопнув дверью так, что с полки сорвалась кружка. — Мне сегодня Серёга говорит: дача Лукьяновых продана! Я ему — ты что несёшь?! А он — нотариус, документы видел!
Нина Васильевна стояла у плиты, помешивала суп. Ложку не опустила.
— Серёга не соврал.
— Что?!
— Продана дача. Ещё в прошлом месяце.
Костя замер посреди кухни. Смотрел на мать так, будто увидел её впервые. Лет пятьдесят два, а стоит вот так у плиты — спокойная, прямая, ложку держит двумя руками.
— Ты меня спросила?
— Нет.
— Мам! — Он схватил табурет, грохнул об пол, сел. — Это наша дача! Я там каждое лето! Я там с дедом грядки копал! Там яблони, которые он сажал!
— Яблони старые. Уже не плодоносят толком.
— Да при чём тут яблони! — Костя встал снова. Сесть не мог, стоять тоже. — Ты продала, не сказав мне ни слова?! Мне — твоему сыну?!
— Сыну, — согласилась Нина Васильевна. — Только сын последние три года на этой даче не появлялся.
— Я был занят!
— Знаю. Ты всегда занят.
Она переложила ложку на подставку, обернулась. Смотрела на него ровно, без злости, без оправданий — и это было хуже всего.
— А деньги где? — Костя понизил голос. — Деньги от продажи где?
— У меня.
— Сколько?
— Не твоё дело.
— Как это не моё?! — Он снова сорвался. — Это отцовская дача! Отец её строил!
— Отец умер восемь лет назад. — Нина Васильевна повернулась обратно к плите. — А дача была оформлена на меня. Всегда была оформлена на меня, если ты забыл.
Костя замолчал. Прошёлся по кухне туда-сюда, три шага в одну сторону, три — в другую.
— Ты позвонила бы хоть. Предупредила.
— Предупреждала. Три раза говорила: надо крышу чинить, иначе продам. Ты говорил — мам, не сейчас, мам, разберёмся, мам, подожди. Я ждала.
— Когда ты говорила?!
— В ноябре позапрошлого года. Потом на Новый год, когда ты заехал на сорок минут. Потом весной.
Костя открыл рот. Закрыл.
— Я не помню.
— Знаю, что не помнишь.
Он сел наконец. Локти на стол, голову в ладони. За окном шумел двор — дети кричали, где-то гремел мусоровоз.
— А Ленка знает? — спросил он глухо.
— Ленка моя дочь. Да, знает.
— И молчала?!
— Я её попросила. — Нина Васильевна взяла крышку, накрыла кастрюлю. — Хотела сама тебе сказать. Думала, заедешь на той неделе — скажу. Не заехал.
— Значит, вы обе... — Костя не договорил. Поднял голову, посмотрел на мать. — А что ты с деньгами делать собираешься?
Нина Васильевна помолчала. Сняла передник, повесила на крючок у холодильника.
— Сначала поем. Потом скажу.
— Мам!
— Костя. — Голос у неё был тихий, но такой, что он сразу замолчал. Она так говорила редко — только когда разговор был окончен. — Я суп варила с утра. Садись есть.
Он остался сидеть. Смотрел, как она достаёт тарелки — две, для себя и для него, — как режет хлеб, как ставит на стол солонку. Движения привычные, неторопливые, будто ничего не случилось.
А у него внутри что-то крутилось и не находило места.
Ели молча.
Костя хлеб не взял, ложку держал неуверенно — то опустит в тарелку, то отложит. Нина Васильевна ела спокойно, не торопила.
За окном стемнело. На кухне горела одна лампа — та, что над столом, с абажуром в мелкий цветочек. Абажур старый, ещё с тех времён, когда отец был жив. Костя на него смотрел, смотрел — и вдруг понял, что не замечал его лет сто.
— Ты одна вообще как? — спросил он неожиданно для себя.
Мать подняла взгляд.
— Нормально.
— Нет, я серьёзно. — Он отложил ложку. — Ленка говорит, ты зимой болела.
— Простыла. Уже всё.
— Сама ходила в поликлинику?
— Сама.
— Почему не позвонила?
Нина Васильевна поставила тарелку чуть в сторону. Взяла чашку с чаем, которую Костя не заметил — она стояла с самого начала, просто остыла уже.
— Позвонила бы — ты бы приехал?
Он не ответил сразу. И это само по себе было ответом.
— Мам, ну...
— Костя, я не в обиде. — Она отпила чай. — Ты живёшь свою жизнь. Работа, Света, дети. Я понимаю.
— Но ты же могла сказать.
— Говорила. — Она чуть усмехнулась — не зло, скорее устало. — Ты не слышишь, когда занят. А ты всегда занят.
Он встал, отнёс тарелку к мойке. Постоял там спиной к ней. За окном фонарь моргнул и загорелся — поздно, но загорелся.
— Сколько она стоила? Дача.
— Восемьсот.
— Тысяч?!
— Тысяч.
Костя обернулся.
— И ты молчала?
— А ты спрашивал?
Он снова сел. Уже по-другому — не как хозяин положения, который пришёл разобраться. Просто устал стоять.
— Куда ты их дела, мам?
Нина Васильевна поставила чашку. Посмотрела на сына — долго, как будто решала что-то.
— Вот об этом и хотела поговорить.
— Я купила квартиру.
Костя моргнул.
— Что?
— Однушку. В новом доме, на Садовой. Сдала документы три недели назад, ключи на следующей неделе.
— Ты... — Он замолчал. Потёр лоб. — Подожди. Ты продала дачу и купила квартиру? Себе?
— Не себе.
— А кому?!
Нина Васильевна встала, собрала со стола чашки. Поставила в мойку, открыла воду. Мыла не торопясь, спиной к сыну.
— Ленке.
Тишина на кухне стала другой — плотной, как перед грозой.
— Ленке, — повторил Костя медленно. — Значит, Ленке. Которая знала. Которая молчала. Ей — квартиру.
— Она три года снимает жильё. Одна, с двумя детьми, после развода. Платит тридцать пять тысяч каждый месяц. — Мать закрыла воду, взяла полотенце. — Посчитай сам, сколько за три года вышло.
— Мам, я тоже не в золоте купаюсь!
— Знаю. — Она обернулась. — Ты не в золоте. У тебя своя квартира, машина, дача — ах, дачи уже нет. Но была. Ленка ничего этого не имеет.
— Почему это моя проблема?!
— Не твоя. Моя. — Нина Васильевна повесила полотенце. — Я мать. Это я решаю, как помочь своим детям. И я решила.
Костя вскочил так резко, что табурет отъехал.
— Ты решила! А меня спросить?! Это отцовское было!
— Отец, — она чуть повысила голос — впервые за весь вечер, — строил эту дачу для семьи. Для всей семьи. Не только для тебя.
— Ленке муж должен был помогать!
— Должен был. Не помог. Такое бывает.
— Значит, теперь я виноват за её развод?!
— Никто тебя ни в чём не винит, Костя. — Мать прошла мимо него, села на своё место. — Ты злишься не потому, что жалеешь сестру. Ты злишься, что не тебе.
Он открыл рот.
— Не надо, — сказала она тихо. — Я тебя знаю с рождения.
Костя стоял посреди кухни. Злость всё ещё была — горячая, неудобная, — но под ней что-то ворочалось другое. Что-то, чему он не хотел давать название.
— А если б я попросил? — сказал он наконец. — Если б я сказал — мам, мне нужна помощь?
— Ты никогда не просил.
— Потому что думал — не надо. Думал, сам справлюсь.
— Вот видишь. — Нина Васильевна посмотрела на него. — Ленка попросила. Ты нет. Разве это несправедливо?
Костя медленно поднял табурет. Сел. Уставился в стол — в старую клеёнку с синими ромашками, которая была здесь, наверное, лет двадцать.
— Она хоть знает, что ты продала дачу ради неё?
— Знает.
— И что говорит?
Нина Васильевна помолчала. Что-то мелькнуло в её лице — быстро, почти незаметно.
— Плакала. Говорила, не надо было.
— Правильно говорила.
— Может, и правильно. — Мать сложила руки на столе. — Только дети — это дети. Пока живая, буду делать что могу.
За окном снова закричали во дворе. Потом стихло.
Костя долго молчал. Потом встал, прошёл к холодильнику, открыл — просто так, без цели. Постоял. Закрыл.
— Света знает? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нет. Это не её дело.
— Она моя жена.
— Я знаю, кто она. — Нина Васильевна сказала это ровно, без укола, но Костя всё равно дёрнулся. — Света хорошая женщина. Но это разговор между нами.
Он обернулся.
— Мам, Света три раза предлагала тебе к нам переехать. Три раза! Ты каждый раз отказывалась.
— Потому что не хочу к вам переезжать.
— Почему?!
— Потому что у вас своя жизнь. — Она провела пальцем по краю стола — привычный жест, Костя его помнил с детства. — Я не хочу быть бабушкой на диване, которую терпят из вежливости.
— Никто тебя не терпит!
— Костя. — Она посмотрела на него. — Когда вы последний раз приезжали просто так? Не на день рождения, не на праздник. Просто так, в обычный вторник?
Он не ответил.
— Вот именно.
— Это не значит, что мы тебя не любим!
— Я знаю, что любите. — Нина Васильевна встала, подошла к окну. Стояла, смотрела во двор. — Я не обвиняю. Просто объясняю, почему живу так, как живу. Сама. Своими решениями.
Костя подошёл ближе. Встал рядом, тоже посмотрел в окно — фонарь, лавочка, старый тополь, который каждую весну обрезают и каждое лето он всё равно зарастает.
— И что теперь? — сказал он тихо. — Ленка в новой квартире, ты одна в этой. А деньги все вышли?
— Не все. Осталось немного.
— Сколько?
— Достаточно.
— Мам!
— Достаточно, говорю. — Она повернулась к нему. — На что мне много? Пенсия есть, огород был — теперь нет, ну и ладно. Меньше возни.
Костя смотрел на неё. На руки — уже не молодые, с проступившими венами. На морщины у глаз, которых раньше было меньше. На седину, которую она не красила лет пять уже, он вдруг вспомнил точно — с того года, как упала зимой и долго потом ходила с тростью.
— Ты падала зимой, — сказал он. — Два года назад. Ленка сказала.
— Поскользнулась. Ерунда.
— Ты полтора месяца с тростью ходила. Это не ерунда.
— Прошло же.
— А если б не прошло?! — Голос у него сорвался неожиданно. — Если б что серьёзное? Ты бы позвонила? Или опять — не хотела беспокоить?
Нина Васильевна смотрела на сына. Что-то в её лице стало другим.
— Позвонила бы, — сказала она. Помолчала. — Наверное.
— Мам. — Костя сел прямо на подоконник — как в детстве садился, мать всегда ругалась. Сейчас не ругалась. — Я не про дачу. Дача — ладно. Ленке надо — значит, надо. Я не чудовище.
— Знаю, что не чудовище.
— Я про то, что ты... — Он замолчал, подбирал слова. — Ты всё сама. Всегда всё сама. Продала — сама. Купила — сама. Болела — сама. Упала — сама. Как будто нас нет.
— Вы есть. Просто вы далеко.
— Мы в получасе езды!
— Я не про расстояние. — Нина Васильевна подошла, села напротив него на стул. Впервые за весь вечер они оказались почти на одном уровне. — Ты последний раз звонил мне когда?
Костя открыл рот.
— В воскресенье.
— В то воскресенье было три недели назад, — сказала она спокойно. — Я считала.
Три недели. Он пытался вспомнить — что было три недели назад, почему не звонил. Работа, наверное. Или Светины родители приезжали. Или просто крутился, крутился, крутился — и не позвонил.
— Я плохой сын, — сказал он. Не с вызовом, не оправдываясь. Просто сказал.
— Ты не плохой. — Нина Васильевна положила руку ему на колено — быстро, по-матерински. — Ты занятой. Это разные вещи.
— Одно и то же получается.
Она не ответила. За окном тополь качнулся — ветер поднялся, как бывает поздним вечером в мае.
— Мам. — Костя накрыл её руку своей. — Деньги которые остались. Ты не вздумай Ленке ещё отдать.
— Не отдам.
— И на себя не жалей.
— Ладно.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно, — сказала она тихо. — Костя. Ты чаю хочешь? Свежего поставлю.
Он почти засмеялся — и не смог до конца.
— Хочу.
Чайник закипел быстро. Нина Васильевна заварила — крепко, как Костя любил с детства, с двумя ложками заварки. Поставила перед ним кружку — не парадную, а старую, щербатую по краю, с нарисованным паровозиком.
Костя на паровозик посмотрел.
— Это же моя была. Мне лет шесть было.
— Семь. На день рождения подарили.
— Ты её до сих пор держишь.
— Крепкая. Зачем выбрасывать.
Он взял кружку двумя руками, отпил. Чай был горячий, чуть горьковатый — правильный.
— Мам, я в следующую субботу приеду. Со Светой и детьми.
— Не надо специально.
— Не специально. Просто приеду. — Он поставил кружку. — И ты телефон не отключай на ночь. Ты всегда отключаешь.
— Мешает спать.
— Пусть мешает. — Костя посмотрел на неё. — Договорились?
Нина Васильевна помешала чай. Долго молчала.
— Договорились.
За окном двор совсем затих — поздно уже, за десять. Фонарь горел ровно, без моргания. Тополь не качался.
— Ленке скажи, — произнёс Костя, вставая, — пусть покажет квартиру. Хочу посмотреть, на что дача ушла.
— Сам ей скажи. У тебя её номер есть.
— Есть. — Он надел куртку, помолчал. — Мам. Ты правильно сделала. Ну, с квартирой. Только предупреждать надо было.
Нина Васильевна подняла взгляд.
— В следующий раз предупрежу.
— Следующего раза не надо.
— Это уж как получится. — Она чуть улыбнулась — первый раз за весь вечер, по-настоящему.
Костя шагнул к двери, остановился.
— Суп был хороший.
— Завтра ещё будет. Если заедешь.
Он не пообещал. Просто кивнул — и вышел.
Нина Васильевна осталась одна на кухне. Убрала его кружку, вытерла стол. Подошла к окну — увидела, как во дворе зажглись фары его машины, как он выехал не торопясь, аккуратно.
Она постояла ещё немного.
Потом взяла телефон и написала Ленке три слова: Костя всё знает.
Ленка ответила через минуту — одним словом: Ну и?
Нина Васильевна подумала. Написала: Порядок.
Выключила свет на кухне. Пошла спать. Телефон не отключила.