Система сказала ему, что он никто, что его жена и его ребенок – это просто мусор, который можно безнаказанно растоптать на пустыре и поехать дальше бухать в сауне. Преступники были уверены, что сломали его окончательно, что калека без ног ничего не сможет им сделать. Но они забыли одну простую истину: никогда не загоняйте в угол человека, которому больше нечего терять. Потому что человек, у которого отняли всё, перестает бояться смерти. Он сам становится смертью.
Лёша медленно, бережно сложил крошечные желтые пинетки. Он расстегнул ворот своей выцветшей фланелевой рубашки и положил их во внутренний карман. Прямо к сердцу. Туда, где теперь пульсировала только одна, единственная мысль. Он положил руки на холодные металлические обода колес. Его челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. Лицо превратилось в непроницаемую, жесткую маску. Прежнего доброго Лёши, который мечтал о домике с яблоней, больше не существовало. В этой темной холодной квартире сейчас родился безжалостный палач. Он вынес приговор. И этот приговор обжалованию не подлежал. Лёша развернул коляску и в полной темноте достал вещмешок, который пылился в углу шкафа с самого его возвращения из госпиталя. Пора было начинать работу.
Лёша снова стал разведчиком. Он достал из своего старого армейского вещмешка тяжелый потертый командирский бинокль с дальномерной сеткой. Надев на себя толстый дедовский тулуп и замотав лицо шарфом, он каждое утро выкатывался из дома еще до рассвета, пока город спал тяжелым, похмельным сном. Это была настоящая, изматывающая военная слежка. Только представьте этот адский труд. Часами, сутками напролет сидеть без движения на лютом ноябрьском морозе.
Он выбирал такие точки, где его никто не мог заметить. На заброшенной теплотрассе, в оконном проеме полуразрушенной котельной на окраине, на старом железнодорожном мосту. Ветер пронизывал до самых костей. Ампутированные культи сводило страшной, выкручивающей фантомной болью. От дыхания на стеклах бинокля намерзал иней, но Леша даже не стонал. Он сидел неподвижно, как гранитный памятник, и смотрел. Изучал врага.
Он методично, шаг за шагом расписывал всю их жизнь по минутам. Во сколько Жорик выходит из своей квартиры? Где они едят? Кого крышуют на рынке? В какой сауне парятся с продажным следователем? Леша искал слабое место. Искал брешь в их обороне. Ведь они всегда были вместе, всегда на виду, всегда с оружием. Напасть на них в городе значило просто умереть ни за что, так и не отомстив. Ему нужно было место глухое, мертвое, такое, где крики будут тонуть в пустоте. И на пятые сутки этого ледяного дежурства удача наконец-то повернулась к нему лицом.
В этом городке, как и во многих других, был свой памятник рухнувшей советской эпохи. Огромный, недостроенный завод железобетонных конструкций на самом отшибе. Гигантские ржавые фермы, торчащие в серое небо, как ребра мертвого кита. Битый кирпич, горы индустриального мусора. А за заводом лежало глубокое техническое озеро. Зимой оно промерзало насквозь. Место жуткое, гиблое. Нормальные люди туда даже днем не совались. Можно было запросто шею свернуть в открытых колодцах. Но именно это проклятое место оказалось любимой зоной отдыха наших ублюдков.
Лёша наблюдал за ними в бинокль с верхнего яруса брошенного цеха. Каждые выходные черный тонированный джип съезжал с трассы и по ухабам пробирался к самому берегу замерзшего озера. Жорик, Кабан и Шуруп приезжали сюда на так называемую «зимнюю рыбалку». Хотя какая там к черту рыбалка? Это была просто пьянка вдали от чужих глаз, где они чувствовали себя абсолютными царями природы.
Алексей смотрел в окуляры бинокля и видел, как Кабан лениво рубит топором дрова для мангала, как суетливый Шуруп ставит на толстый лед брезентовую палатку и бурит лунки. А сам Жорик, накинув капюшон своей дорогущей дубленки, сидит в раскладном кресле, пьет элитный коньяк прямо из горла и хохочет, стреляя из травмата по пустым бутылкам.
Они были там совсем одни. На километры вокруг. Ни единой живой души, ни одного окна, только мертвый бетон и бескрайнее снежное поле. Идеальная глухая изоляция. Лёша долго смотрел на эту картину. На этот лед, на этот заброшенный цех с зияющими черными провалами ворот, который стоял прямо у кромки воды. Его расчетливый мозг механика уже начал складывать детали в единый смертоносный механизм.
Он понял, что именно здесь, среди этой ржавчины и холода, он выроет им могилу. Причем в самом буквальном смысле. Леша опустил бинокль. Его побелевшие и потрескавшиеся от мороза губы впервые за эти страшные дни дрогнули, сложившись в жуткую неестественную полуулыбку. План был готов. Оставалось только подготовить сцену для последнего акта их никчемной жизни.
Заброшенный завод железобетонных конструкций изнутри выглядел как настоящая преисподняя. Огромные гулкие пролеты, куски обвалившейся бетонной кровли, сквозь которые непрерывно сыпался колючий снег, и этот жуткий, пробирающий до самых костей ледяной сквозняк, постоянно воющий в пустых оконных проемах. Вы даже представить себе не можете, каких нечеловеческих усилий стоило человеку без ног просто добраться до центра этого мертвого лабиринта. Леша стирал ладони в кровь о ледяные металлические обода коляски. Он буквально перетаскивал себя через горы битого кирпича, ржавую арматуру и заледенелые лужи. Но он не чувствовал ни холода, ни усталости. Его вела вперед кристально чистая, холодная ярость.
И вот там, в самом темном и глухом углу первого этажа, где в советские времена располагалась заводская касса и бухгалтерия, он нашел то, что искал. То, ради чего проделал весь этот адский путь. Огромный двухметровый промышленный сейф-шкаф. Настоящий монстр ушедшей эпохи. Намертво вмурованный в бетонный пол и сваренный из толстенной броневой стали. Знаете, такие темно-зеленые гиганты с облупившейся краской, которые делали на века. Его не смогли сдвинуть с места ни мародеры, ни охотники за металлом. В нем было килограммов 600 или 800. Внутри было несколько широких полок, а места хватало с запасом, чтобы взрослый, крупный мужчина мог поместиться там целиком. Это была идеальная, абсолютно непроницаемая и глухая стальная коробка. Готовый гроб.
Лёша подъехал к нему вплотную. В его глазах не было никакой суеты, только ледяная сосредоточенность профессионального механика, который приступает к самой важной работе в своей жизни. Он достал из вещмешка инструменты, баллончик с преобразователем ржавчины и банку густой черной графитовой смазки. Эти пудовые массивные петли не смазывали лет двадцать. Сначала тяжеленная створка поддавалась со страшным, режущим уши металлическим скрежетом, который эхом разносился по всему пустому цеху. Но Леша работал методично и упрямо. Он вычищал каждую капельку ржавчины, заливал масло, миллиметр за миллиметром разрабатывая старый, закисший механизм. Он провел за этим монотонным занятием несколько часов на лютом морозе, даже не замечая, как коченеют его собственные пальцы. И он добился своего.
Спустя время двухсоткилограммовая стальная дверь толщиной в два добрых пальца стала ходить абсолютно бесшумно. От одного легкого, почти невесомого толчка руки она плавно скользила на петлях. Ни единого скрипа, ни звука, только глухой, тяжелый, зловещий щелчок, когда она намертво входила в пазы. Ловушка была готова захлопнуться в мгновение ока, но просто запереть дверь было мало. Леша слишком хорошо знал, с кем имеет дело.
Жорик был сильным, здоровым, и в состоянии паники он мог выбить любой, даже самый крепкий засов. Поэтому Лёша подготовил свой главный инструмент. Инструмент абсолютной надежности. По сколотому пандусу он затащил в цех небольшой бензиновый генератор, канистру с топливом и свой старый проверенный сварочный аппарат. Он аккуратно разложил провода, проверил массу, подготовил пачку толстых электродов по металлу и положил рядом темную защитную маску. Он провел огрубевшей, замазученной ладонью по шершавой ледяной стали сейфа, как когда-то гладил капот починенной машины.
Все было готово. Сцена для финального акта построена, декорации расставлены. Капкан взведен, смазан и ждет свою жирную, самодовольную добычу в абсолютной темноте. Оставалось только одно – бросить приманку. Приманку, от которой эта алчная, уверенная в своей безнаказанности мразь просто физически не сможет отказаться.
Как в маленьких, забытых богом городках работают новости? Там не нужен никакой интернет, никакие газеты. Самый быстрый, самый надежный и абсолютно безотказный телеграф – это местная «синева»: помятые мужики с землистыми лицами, которые с самого раннего утра трутся возле пивного ларька или у входа на рынок, стреляя мелочью на опохмел. Они знают все обо всех. И за бутылку дешевой паленой водки они разнесут любую весть по всему району быстрее ветра. Леша знал это как никто другой. Он вырос в этих дворах. И именно эту безотказную «систему» он решил использовать для своего плана.
Дело было к вечеру. Метель немного улеглась, оставив после себя лишь колючую поземку. Лёша на своей скрипучей коляске подъехал к самой грязной, самой злачной «наливайке» на окраине района, которую в народе прозвали «Мутный глаз». Место, где собирался весь местный «бомонд». Он выглядел просто ужасно. И это была не только игра. Он действительно не спал уже много суток. Лицо осунувшееся, серое, обросшее щетиной, под глазами черные круги, одежда мятая. Он всем своим видом напоминал сломленного, раздавленного горем человека, который приехал заливать свою беду спиртом. Идеальная маскировка.
У входа, переминаясь с ноги на ногу от холода, стояли трое местных завсегдатаев. Среди них был сизый, пропитый мужичок по кличке Косой, который славился тем, что у него язык вообще без костей. Лёша молча подъехал к ним. Достал из внутреннего кармана старой куртки, оттуда, где лежали крошечные пинетки, скомканную пятисотку. Для этих людей это были огромные деньги. Он протянул бумажку Косому и хриплым, дрожащим голосом, блестяще играя роль параноика, попросил взять три бутылки самой дешевой водки. И не просто так, а чтобы выпили за упокой души его Анечки.
Глаза алкашей загорелись животным жадным блеском. Водка была куплена мгновенно. Они отошли за угол теплотрассы, распили первую прямо из горла, занюхивая замерзшим рукавом. И тут Леша начал свой спектакль. Он ссутулился еще сильнее, затравленно оглянулся по сторонам, словно ожидая удара в спину, и заговорил. Заговорил так, чтобы каждое слово врезалось в их пропитые мозги.
Он начал причитать, пуская пьяную слезу, что Жорик и его шестерки убили Аню не просто так. Что они, оказывается, искали его боевые. Те самые миллионы, которые государство выплатило ему за оставленные в Чечне ноги. Лёша врал так вдохновенно и так страшно, что алкаши даже пить перестали. Он рассказал, что получил огромную компенсацию. Наличными. Целую спортивную сумку, туго набитую банковскими пачками в банковской упаковке. Сумму назвал такую, от которой у любого в этом нищем городе поехала бы крыша.
– Я же ей говорил, не болтай никому! – всхлипывая и размазывая грязь по лицу, причитал Лёша. – А они узнали. Убили мою девочку. И за мной придут, чуют мое сердце, придут. Но ничего им не достанется!
Косой, у которого от таких сумм даже перегар выветрился, жадно схватил Лёшу за рукав.
– Лёх, ты чё, с ума выжил? Где бабки-то? Дома хранишь? Так они ж тебя сегодня ночью прибьют.
И тут Лёша, сделав вид, что сболтнул лишнего, испуганно осекся. Попытался отъехать, но потом, махнув рукой, как человек, которому уже нечего терять, выдал свою главную тайну.
– Да нет их дома. Я их ещё до похорон спрятал. На старом бетонном заводе, у озера. Там цех первый стоит, заброшенный. А в нём касса старая и сейф железный, двухметровый. Вот там они, в самом дальнем углу, на верхней полке. Сейф открыт, заржавело всё. Пусть там гниют эти проклятые бумажки, лишь бы этим не достались.
Лёша резко развернул коляску и, не прощаясь, покатил прочь, растворяясь в морозной темноте. Он оставил Косого и его собутыльников с открытыми ртами и тремя бутылками водки. Механизм был запущен. Наживка заброшена. Лёша знал абсолютно точно: Косой не продержится и пары часов. Секрет такого масштаба сжег ему язык. И уже к утру эта информация дойдет до тех, кто крышует этот район, до ушей Кабана, Шурупа и, самое главное, Жорика.
Как быстро такие слухи доходят до тех, у кого в этом городишке реальная власть? Буквально со скоростью лесного пожара. Не прошло и пары часов, как болтовня сизого алкаша Косого легла прямо на стол к Жорику.
Был поздний вечер. Жорик сидел в вип-кабинке самого дорогого местного ресторана «Корона». На столе стыли остатки шашлыка, в хрустальных бокалах плескался элитный коньяк, в воздухе висел густой сизый дым от дорогих сигарет. Кабан, как обычно, молча жевал мясо с шампура, а Жорик лениво ковырял зубочисткой во рту, слушая, как суетливый Шуруп, захлебываясь от жадности и восторга, пересказывает ему новости с улицы. Шуруп примчался запыхавшийся, глаза горят, руки трясутся. Он выложил все. И про пьяные слезы инвалида, и про компенсацию за оторванные ноги, и самое главное, про туго набитую спортивную сумку, которая прямо сейчас лежит в старом заводском сейфе у замерзшего озера.
Жорик сначала даже жевать перестал. Он замер с зубочисткой во рту, уставившись на Шурупа тяжелым, немигающим взглядом. В его голове, отравленной властью и безнаказанностью, шел стремительный процесс. Сначала он просто не поверил. Но откуда у этого нищего такие деньжищи? А потом жадность, первобытная, слепая, липкая жадность, начала медленно, но верно отключать последние остатки здравого смысла. Жорик вспомнил ту гордую девку на рынке. Вспомнил ее чистую куртку, ее независимый взгляд, ту звонкую пощечину. В его больном мозгу все моментально сложилось в идеальную картинку. «А ведь и правда», – подумал Жорик. – «Чего бы ей такой дерзкой быть, если бы за душой ни копейки не было?» Значит, реально бабки есть. Значит, государство этому калеке отвалило по полной программе, а они просто шифровались, чтобы местная братва не прижала.
Он медленно выплюнул зубочистку на пустую тарелку, налил себе еще полстакана коньяка и залпом выпил. Его губы растянулись в жуткой хищной улыбке. Это был джекпот. Абсолютно бесплатный, бесхозный куш, который сам плывет в руки. Жорик посмотрел на своих быков и тихо, с расстановкой произнес:
– Значит так, пацаны, этот инвалид, оказывается, миллионер, а мы тут копейки с рыночных бабок трясем. Там же пресс денег, целая спортивная сумка в банковских упаковках.
Шуруп, нервно хихикая, добавил еще одну деталь, которую ему передали информаторы. Оказывается, калека, по пьяни сболтнув лишнего, сам жутко испугался. И полчаса назад покатил на своей коляске прямо сквозь метель в сторону промзоны. Видимо, решил ночью перепрятать сумку от греха подальше. И вот тут в глазах Жорика вспыхнул настоящий дьявольский огонь. Пазл сложился идеально. Судьба сама преподносила ему шикарный подарок. Завод у озера. Это же их территория. Глухое, мертвое место, где они привыкли творить все, что им вздумается. Там ни свидетелей, ни ментов, ни случайных прохожих. Только бетон, ржавчина и лед.
Жорик тяжело поднялся из-за стола. Он снял с вешалки свою дорогую дубленку, неспешно накинул ее на плечи. Его голос звучал холодно и по-деловому, как будто он собирался просто забрать долг у должника.
– Поедем, проведаем нашего ветерана. Сумку забираем. А этого болтливого прямо там на месте и прикопаем. Слишком много он шума создает. Скинем вместе с его коляской в открытый колодец или под лед пустим. Нет человека – нет проблемы. А ментам скажем, что с горя запил, да сам утопился. Никто эту половинку человека даже искать не станет.
Кабан согласно хрюкнул, вытирая жирные губы рукавом, и проверил тяжелый травмат за поясом. Шуруп радостно оскалился, предвкушая легкие деньги и чужую кровь. Они были абсолютно, стопроцентно уверены в своей победе. Ни у кого из этих троих ублюдков даже на долю секунды не возникло мысли, что это может быть западня. Их погубила их же собственная гордыня. Они искренне верили, что человек в инвалидной коляске – это не противник. Это просто жалкая букашка, которую нужно раздавить сапогом и забрать ее сбережения. Они не знали, что эта букашка уже сплела для них стальную, непробиваемую паутину. И что прямо сейчас они добровольно, с улыбками на лицах, отправляются в свой собственный ад.
Была глубокая, глухая ночь. Тот самый мертвый, стылый час, когда нормальные люди видят десятый сон, а на улице замерзает на лету даже дыхание. Температура упала градусов до 20, метель стихла, и на город опустился тот самый, пробирающий до костей, звенящий ноябрьский мороз. Небо очистилось, выкатив тусклую холодную луну, которая заливала всё вокруг мертвенно-бледным светом. Тяжелый, наглухо тонированный внедорожник Жорика медленно и уверенно полз по разбитой, заснеженной дороге прочь от редких желтых фонарей спальных районов. Он двигался туда, где заканчивалась жизнь, и начиналась гигантская черная пустошь старой промышленной зоны. Широкая резина с хрустом перемалывала ледяной наст.
Внутри джипа было тепло, как в дорогой сауне. На полную мощность работала печка, в салоне пахло дорогой кожей, коньяком и сигаретами. Тихо играл какой-то блатной шансон. Эта троица чувствовала себя просто великолепно. Они ехали не на убийство. Для них это была легкая, приятная ночная прогулка за чужими деньгами. Жорик вальяжно крутил руль одной рукой, расслабленно откинувшись на спинку кожаного кресла. На его губах играла самодовольная, сытая ухмылка. На заднем сиденье Кабан лениво проверял обойму своего тяжелого травматического пистолета, с глухим щелчком загоняя патрон в патронник. А рядом светился Шуруп. Он то и дело потирал худые руки, нервно хихикал и всматривался в лобовое стекло, словно надеялся прямо сейчас увидеть на снегу ту самую спортивную сумку, набитую банковскими пачками. Ни тени сомнения, ни единой мысли о том, что что-то может пойти не так. Они ехали забирать свое по праву сильного.
Джип свернул с асфальта на старую бетонку. Мощные ксеноновые фары выхватили из темноты ржавые покосившиеся ворота с выцветшей красной звездой. Завод железобетонных конструкций встретил их абсолютной тишиной. Огромные исполинские скелеты недостроенных цехов возвышались на фоне ночного неба, как декорации к фильму ужасов. Черные провалы окон смотрели на незваных гостей слепыми, мертвыми глазами. Ветер гулял между бетонными сваями, издавая жуткий низкий гул, похожий на стон огромного животного. Машина медленно, переваливаясь на ухабах, покатилась по территории завода, пробираясь сквозь горы битого кирпича и ржавые арматуры к самому берегу технического озера. Свет фар скользнул по идеально ровной черной поверхности льда. Ветер сдул с него почти весь снег, превратив озеро в гигантский отполированный каток. А прямо на самом берегу, нависая над этим ледяным полем, стоял тот самый первый цех. Огромная бетонная коробка с наполовину обвалившейся крышей и черной зияющей пастью распахнутых транспортных ворот.
Жорик заглушил мотор, погасил фары. Музыка стихла. И салон джипа мгновенно наполнился тяжелой, давящей тишиной ночного завода. Они приехали. Дичь была где-то там, внутри, в этой промерзшей бетонной кишке. Жорик потянулся, хрустнул шеей, накинул на голову капюшон своей шикарной дубленки и посмотрел на своих подручных. Пора было забирать джекпот и заканчивать затянувшуюся историю с этим проблемным инвалидом. Охотники приготовились сделать шаг в темноту. Но они даже не подозревали, что огромный стальной капкан уже открыл свою пасть прямо у них под ногами.
Мотор заглох. Как только пропала вибрация мощного движка, на машину тут же навалилась глухая, мертвая тишина старого завода. Такая тишина бывает только на сильном морозе вдали от города. Она аж звенит в ушах, тяжелая, вязкая. Жорик не спешил выходить. Ему было слишком тепло и уютно в своем мягком кожаном кресле. Он неторопливо достал из кармана дубленки пачку дорогих сигарет, не спеша чиркнул золотой зажигалкой. Яркий огонек на секунду осветил его холеное самодовольное лицо с этой вечной презрительной ухмылкой. Он глубоко затянулся, выпустил густую струю сизого дыма в потолок и перевел тяжелый взгляд на своих быков. В его бандитской голове, впитавшей законы улиц еще с 90-х, всегда работал один железный принцип – грязную и холодную работу должны делать шестерки. Для того он их и кормит, чтобы самому не морозиться на пронизывающем ветру.
Жорик нажал на кнопку, опустив тонированное стекло буквально на пару сантиметров. В прогретый салон тут же ворвался ледяной, обжигающий сквозняк. Он пах ржавчиной, замерзшей водой и какой-то первобытной тревогой.
– Значит так, бойцы! – лениво процедил Жорик, стряхивая пепел в приоткрытую щель окна. – Я тут пока посижу, покурю, а вы дуйте на разведку. Обойдите этот сарай по кругу. Посмотрите внимательно, где этот обрубок свою коляску припарковал. И лёд у ворот проверьте, а то там темень, хоть глаз выколи. Не хватало ещё ноги переломать об арматуру или в колодец какой рухнуть. Давай, Шуруп, шевели поршнями. И пушки держите наготове, мало ли, какие залетные бомжи тут еще трутся.
Шурупу ох как не хотелось вылезать из теплой машины на двадцатиградусный мороз. Он зябко поежился, натянул свою дурацкую вязаную шапку по самые брови, но перечить хозяину, конечно, не посмел. С громким металлическим лязгом распахнулись тяжелые двери внедорожника. Кабан вывалился наружу первым. 130 килограммов грузно приземлились на промерзший бетон с глухим хрустом. Он шумно, по-звериному втянул носом ледяной воздух, достал из-за пазухи тяжелый пистолет и с сухим щелчком снял его с предохранителя. Следом выскочил тощий Шуруп, сразу же ссутулившись и спрятав лицо от хлесткого ветра. Двери захлопнулись, отрезая их от спасительного тепла.
Они синхронно щелкнули мощными фонарями. Два ярких луча разрезали кромешную тьму ночного завода. Свет заскользил по обшарпанным стенам гигантского цеха, выхватывая из мрака куски искореженного металла, свисающие провода и горы строительного мусора. Жорик наблюдал за ними из теплого салона, прихлебывая остатки коньяка из фляжки. Он видел, как два его верных «порученца» медленно, след в след, направились прямо к кромке замерзшего озера, чтобы зайти в цех со стороны широких транспортных ворот. Это была самая роковая ошибка Жорика в его жизни. Его погубила банальная барская лень и абсолютная слепая уверенность в своей безнаказанности. Он сам своими собственными руками разделил свою стаю, лишил себя защиты. Именно на это и рассчитывал Алексей.
Сидя в абсолютно непроглядной черной тьме холодного цеха, слившись с металлом своего инвалидного кресла, Леша видел каждый их шаг. Он видел эти мечущиеся лучи фонарей, слышал их грубый мат, разносимый эхом по пустырю. Он ждал именно этого момента. Разделяй и властвуй, старейшее и самое верное правило любой войны. Кабан и Шуруп тяжело шли по хрустящему снегу. Они подошли к самому краю озера. Впереди расстилалась идеально гладкая черная поверхность льда, припорошенная легкой снежной пылью. Этот ледяной настил вел прямо к распахнутым воротам цеха, где, как они думали, их ждет сумка с миллионами.
– Давай по льду срежем, чего по этим кирпичам ноги ломать, – прохрипел Кабан, направляя луч фонаря под ноги и делая первый тяжелый шаг на замерзшую воду.
Они даже не догадывались, что этот ровный красивый лёд — это не просто замёрзшее озеро. Это была идеально просчитанная дьявольская ловушка, которая только и ждала, когда они сделают ещё пару шагов от берега.
Кабан шагнул на озерный настил первым. 130 килограммов мяса в тяжеленной дубленке, подбитой овчиной. Его мощные зимние ботинки с хрустом впечатались в снежную корку. За ним, постоянно озираясь и пряча нос в воротник, засеменил тощий Шуруп. Они включили свои мощные фонари, и два белых луча начали жадно шарить по чёрному фасаду заброшенного цеха, который возвышался прямо перед ними, буквально в 30 метрах от берега. Они решили срезать путь, пройти по идеальной глади залива прямо к распахнутым транспортным воротам, чтобы не ломать ноги на заснеженных бетонных обломках. Именно на их бандитскую лень Алексей и сделал свою главную ставку.
***
Алексей не просто так сутками следил за ними в бинокль. Он прекрасно выучил их маршруты. Он знал, что Жорик останется в тёплой машине, а эти двое пойдут проверять территорию. И ещё вчера днём, когда метель мела так, что в двух шагах ничего не было видно, Алексей совершил настоящий подвиг, на который способен только человек, ведомый слепой, выжигающей всё внутри яростью. Он не мог выехать на лёд в инвалидной коляске. Колёса бы просто увязли. Поэтому он сполз с кресла на промёрзший бетон берега и пополз на одних руках. Опираясь на обмотанные тряпками культи, стирая ладони в кровь, он тащил за собой тяжёлую пешню и лом. Там, где озеро подступало вплотную к распахнутым воротам цеха, глубина начиналась сразу, резко уходя вниз на несколько метров. Именно там, прямо на их идеальном маршруте, Алексей часами долбил метровый лёд. Он вырубил гигантскую майну, огромную чёрную полынью размером 3 на 3 метра.
Но он не оставил её открытой. Это было бы слишком глупо. Фонари сразу выхватили бы чёрную воду. Механик с золотыми руками всё рассчитал до миллиметра. На края проруби он аккуратно положил тонкие куски строительной сетки, накидал сверху сухих веток, которые нарезал тут же в кустах, и слегка присыпал всё это ледяной крошкой. На лютом 20-градусном морозе вода в полынье за пару часов схватилась тончайшей корочкой молодого льда, намертво спаяв ветки в единый хрупкий панцирь. А ночная метель сделала последний штрих. Она замела эту западню ровным, пушистым слоем снега. Визуально этот участок абсолютно ничем не отличался от остального озера. Идеально белое, ровное полотно. Смертельная, невидимая глазу ловушка, ждущая своих жертв.
Кабан тяжело топал вперёд. До ворот цеха оставалось 20 метров. 15. 10. Шуруп шёл за ним след в след, светя фонариком прямо под ноги своему здоровенному напарнику. Они чувствовали себя абсолютно уверенно. Стволы в карманах грели душу, а мысли о спортивной сумке с деньгами затмевали остатки инстинкта самосохранения. А в это время, в абсолютной кромешной тьме холодного цеха, слившись с чернотой, сидел Алексей. Он сжимал поручни своей коляски так, что побелели костяшки пальцев. Он не дышал. Его глаза, привыкшие к темноте, мерцали ледяным, не мигающим светом. Он смотрел, как два ярких луча фонарей неумолимо приближаются к невидимой черте. «Давай!» – стучало в его висках. – «Давай! Еще два шага! Еще один! Идите к своей смерти!»
Ледяная тишина ночного озера вдруг разорвалась. Раздался резкий, хлёсткий звук, похожий на пистолетный выстрел. Это треснула предательская корочка льда под пудовым сапогом Кабана. Треск разорвал ночную тишину так резко, что казалось, будто прямо над ухом выстрелили из ружья. Кабан даже не успел понять, что произошло. Его 130 килограммов накачанной плоти, умноженной на тяжесть пудовой дубленки, с хрустом проломили замаскированную сетку. Тонкий лед ушел из-под толстых подошв мгновенно. Словно под ним внезапно открылся люк эшафота. Дикий, утробный рев Кабана тут же потонул во всплеске ледяной черной воды. Шуруп шел прямо за ним, след в след. От неожиданности и хлынувшей на него волны он дернулся назад, но его скользкие ботинки поехали по гладкому льду. Он нелепо взмахнул руками, и с истошным воплем рухнул прямо в ту же самую зияющую черную дыру.
Дорогие, тяжелые дубленки на толстой овчине, которыми эти царьки так гордились, за секунды впитали в себя литры ледяной воды. Они превратились в свинцовые плиты. Эти куртки потянули их на дно с такой неумолимой, страшной силой, что никакие мышцы не могли этому сопротивляться. Фонарики выпали из их рук. Один сразу камнем ушел на дно, жутко подсвечивая черную толщу воды зеленоватым лучом. Другой остался лежать на самом краю полыньи, выхватывая из темноты их перекошенные от животного ужаса лица.
Кабан барахтался, как бешеное животное. Он рычал, пускал пузыри, судорожно глотая ледяную воду вперемешку со снегом. Он пытался вцепиться своими толстыми пальцами-сосисками за спасительную кромку льда, но тонкий край предательски обламывался под его чудовищной тяжестью, увлекая его обратно в бездну. С каждым его новым рывком намокшая одежда тянула его все ниже и ниже, а Шуруп визжал тонко, срывая голос. В этой черной ледяной яме больше не было ни авторитетов, ни дружбы. Была только паника и страх. Шуруп вцепился в плечи Кабана, топя своего же подельника, пытаясь вылезти по нему наверх, как по лестнице. Кабан хрипел, бил его кулаками по лицу прямо под водой, пытаясь скинуть с себя этот костлявый груз, но Шуруп вцепился в него мертвой хваткой.
А всего в десятках метров от них, в непроглядной чёрной пасти распахнутых ворот цеха, сидел Алексей. Он не сдвинулся ни на миллиметр. Его огрубевшие руки спокойно лежали на подлокотниках инвалидной коляски. В его холодных, мёртвых глазах отражались жалкие отблески упавшего фонарика и предсмертные судороги преступников. Он молча смотрел, как они захлебываются, как черная вода заливает их рты, которые смеялись над слезами его беременной жены. Алексей не испытывал ни радости, ни торжества. Внутри была только ледяная пустота и мрачное удовлетворение от безупречно работающего механизма возмездия.
Борьба длилась недолго, минуты две. Движения становились все слабее. Визг Шурупа сменился жутким, булькающим хрипом. Огромная туша Кабана, окончательно выбившись из сил, первой скрылась под черной водой, неумолимо утаскивая за собой на дно и Шурупа. Вода в полынье глухо чавкнула, выпустив на поверхность последний пузырь воздуха. Наверх всплыла только вязаная шапка. А потом вернулась тишина. Глухая, морозная, абсолютная тишина. Озеро поглотило их без остатка. Первые две мрази были вычеркнуты из списка. Оставался главный.
Сколько времени прошло? Десять минут? Пятнадцать? Сидя в тёплом прогретом салоне джипа под тихий мурлыкающий шансон, время ощущается совсем иначе. Жорик вальяжно откинулся на спинку сиденья, ритмично барабаня пальцами по кожаному рулю. Он недовольно посмотрел на свои массивные золотые часы, стрелка неумолимо ползла вперёд. А снаружи, в этой ледяной темноте, не происходило ровным счётом ничего. Ни криков, ни света фонарей в окнах заброшенного здания, ни звука возвращающихся шагов. Кабан и Шуруп словно сквозь землю провалились, точнее, сквозь лед. Но Жорик об этом даже подумать не мог в своих самых страшных снах.
В его бандитской голове начала стремительно разрастаться другая мысль. А вдруг эти двое уже нашли сумку? Вдруг они сейчас стоят там в темноте цеха? Расстегнули молнию, видят эти тугие банковские упаковки и спешно распихивают пачки по своим бездонным карманам. Жорик слишком хорошо знал человеческую породу. Жадность. Вот что заставило его пошевелиться. Жадность оказалась куда сильнее 20-градусного мороза и барской лени. Никто никогда не смеет воровать у него за спиной. Эти деньги принадлежат только ему по праву сильного.
Жорик, зло сплюнув в приоткрытое окно, резко вытащил ключи из замка зажигания. Музыка мгновенно оборвалась. И в ту же секунду на машину навалилась тяжелая, звенящая тишина мертвого завода. С громким щелчком открылась дверь. Жорик выставил ногу в дорогом ботинке на промерзшую землю и вылез из спасительного тепла. Ледяной ветер тут же ударил наотмашь, словно хлестнул по лицу мокрой, колючей тряпкой. Он зябко передернул плечами, поднял высокий воротник дубленки и достал из бардачка тяжелый металлический фонарь. Во вторую руку он привычным отработанным движением взял свой вороненый ствол. Так, на всякий случай.
Он пошел не по льду. Он был слишком осторожен, чтобы тащиться по открытому скользкому пространству. Жорик пошел по расчищенной ветром бетонной дорожке вдоль берега прямо к огромным распахнутым воротам первого цеха. Его шаги гулко отдавались в морозном воздухе. Он светил фонарем по сторонам, то и дело бормоча сквозь зубы грязные ругательства в адрес своих тупых помощников.
– Кабан! Шуруп! Вы где там застряли! – крикнул Жорик, остановившись у самого входа в цех.
Его голос влетел в гигантскую бетонную коробку, ударился о стылые стены, разлетелся гулким эхом под обвалившейся крышей и бесследно затих где-то в дальних черных коридорах. Никто не ответил. Ни звука. Только мерный низкий гул ветра, завывающего в арматуре. Жорик нахмурился. Что-то было явно не так. Тот самый звериный инстинкт, который когда-то помог ему выжить в кровавых разборках, вдруг тихо заскребся где-то на задворках сознания. Но пульсирующая мысль о спортивной сумке, набитой миллионами, моментально заглушила этот слабый голос разума. Он крепче перехватил рукоятку пистолета, перешагнул через порог и оказался внутри.