Елена проснулась от того, что за стеной, в проходной комнате, что-то упало. Она открыла глаза и некоторое время лежала, глядя в потолок и соображая, что именно могло грохнуться у детей. Скорее всего, Дима опять скинул с подоконника зарядку или книгу — вечно у него всё летит, потому что место узкое, не развернешься.
За окном только-только начинало сереть. Осеннее утро не торопилось, наползало медленно, сыростью и туманом. Вадим спал рядом, отвернувшись лицом к стене, дышал ровно, глубоко. Сегодня у него выходной, можно не будить. Лена осторожно, стараясь не скрипеть пружинами старого матраса, спустила ноги на пол и нащупала тапочки.
В квартире стояла та особая утренняя тишина, которую нарушал только холодильник — он загудел, затрясся и затих. Лена прошла на кухню, по пути поправив сползшее с вешалки Анино пальто. В тесноте всё валилось, вещи жили какой-то своей жизнью — кофты мигрировали с крючков на стулья, шапки терялись, а носки вообще пропадали бесследно.
На кухне она первым делом включила чайник и выглянула в окно. Соседний дом, где жил отец, стоял хмурый, с темными окнами. Только в одной квартире на втором этаже горел свет — там, видимо, тоже кто-то не спал. Лена знала это окно: отец часто просыпался ни свет ни заря, маялся бессонницей, сидел, уставившись в телевизор или просто в стену.
Она насыпала в кружку растворимый кофе, залила кипятком. Пить не хотелось, но надо было чем-то занять руки и мысли. Мысли же вертелись вокруг вчерашнего разговора, и спокойствия это не прибавляло.
День вчера был тяжелый, смена в салоне выдалась длинная: три окрашивания, одна стрижка и капризная клиентка, которая двадцать минут выбирала оттенок блонда, а потом осталась недовольна. К вечеру Лена еле стояла на ногах. Но вместо того чтобы поехать домой, сесть и вытянуть гудящие ноги, она, как обычно по средам, потащилась к отцу.
Он открыл ей далеко не сразу. Пока она стояла на лестничной клетке, обитая дерматином дверь оставалась неподвижной, и Лена уже начала волноваться — не случилось ли чего. Она нажала на звонок еще раз, а потом решила достать из сумки свои ключи. За дверью послышались шаги, тяжелые, шаркающие. Щелкнул замок.
— Чего трезвонишь? — проворчал отец, отступая в глубь прихожей. — Не глухой пока что.
— Здравствуй, пап, — Лена шагнула в квартиру, потянулась поцеловать его в щеку. Он подставил щеку, колючую, давно не бритую. — Нормально себя чувствуешь? Давление мерил?
— Мерил, мерил, — отмахнулся Николай Степанович и побрел обратно в комнату, к своему продавленному дивану. — Сто пятьдесят на девяносто. Для моих лет — терпимо.
Лена разулась, прошла на кухню, выложила из сумки покупки. Творог, сметана, хлеб, куриное филе, пакет гречки, десяток яиц. Холодильник был почти пустой, на полках — банка прошлогоднего варенья, открытая пачка масла с крошками, кастрюлька с остатками супа, который она приготовила еще в воскресенье. Суп, судя по запаху, уже подкисал.
— Ты суп-то ел? — спросила она, выливая остатки в унитаз и споласкивая кастрюлю.
— Ел, — донеслось из комнаты. — Позавчера еще.
— Он прокис уже, пап. Я же просила — не оставляй на ночь на плите, прокиснет. Отравишься.
Отец ничего не ответил. В комнате бормотал телевизор, шла какая-то программа про здоровье. Лена быстро протерла пол на кухне, вымыла плиту, поставила вариться свежий суп из курицы. Руки делали привычную работу, а голова была занята другим.
В последнее время отец стал какой-то особенно тяжелый. Не то чтобы раньше он был покладистым — нет, характер у Николая Степановича всегда был не сахар. Но после смерти мамы он словно ожесточился. Придирался к мелочам, высказывал недовольство, а иногда просто молчал часами, игнорируя вопросы. Лена понимала: возраст, одиночество, тоска по матери. Но понимать — одно, а выносить — совсем другое.
Закончив на кухне, она зашла в комнату. Отец сидел на диване, положив большие, узловатые руки на колени. Он был в старой клетчатой рубашке, которую Лена помнила еще с тех пор, как она сама училась в школе — мама покупала ее на рынке лет двадцать пять назад. Рубашка выцвела от стирок, воротник протерся, но он упорно ее носил.
— Пап, я полы помою и пойду, ладно? Устала сегодня очень.
— Сядь, — сказал он неожиданно твердо. — Поговорить надо.
Лена насторожилась. Таким тоном отец говорил редко — обычно когда принимал какое-то важное решение и уже не собирался его менять. Она присела на стул у журнального столика.
— Диме твоему восемнадцать уже, — произнес Николай Степанович, глядя не на дочь, а на экран телевизора, где женщина в белом халате рассказывала про пользу сельдерея.
— Да, пап. В техникуме учится, осваивает специальность, — ответила Лена, не понимая, к чему он клонит. — Ты же сам на день рождения к нам не пришел. Мы тебя ждали.
— Не люблю я эти сборища, — поморщился старик. — Шум, гам, муж твой на меня смотрит, как на… Ладно, я вот чего хотел сказать. Насчет квартиры моей.
Лена замерла. Она не ожидала, что разговор зайдет об этом сейчас, вот так, в обычный вечер, среди бытовой рутины.
— Ты уж не сердись, дочка, — продолжал отец, и голос его звучал буднично, словно он обсуждал погоду, — но решил я жилплощадь свою Степанову сыну отписать. Андрею то есть. Или самому Степану. Это уж как юрист скажет правильнее.
У Лены перехватило дыхание. Она открыла рот, но не сразу смогла выдавить из себя хоть слово.
— Подожди, пап... При чем здесь Степан? — выговорила она наконец. — Степан живет за две тысячи километров отсюда. Он тут не появлялся с маминых похорон.
— Это ничего, — отозвался старик спокойно. — Появится. Я ему уже звонил, разговаривали мы об этом деле. Он согласен. Как отпуск получит — приедет.
— То есть... — Лена чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, горькое, — ты уже с ним всё обсудил? Без меня?
— А что с тобой обсуждать? — искренне удивился Николай Степанович. — Ты женщина замужняя, у твоего мужа своя квартира есть. Вернее, матери его квартира, но вы там живете, прописаны. А Степан с семьей в тесноте мается. Там и он, и жена с сыном, и ее родители. Ему нужнее.
— Папа, — Лена старалась говорить спокойно, хотя голос уже начинал срываться, — какая у нас квартира? Две смежные комнаты на четверых. У Ани своего угла нет, девочке двенадцать лет, а она всё в проходной комнате. Дима – взрослый парень уже, он с девушкой встречается, а привести ее некуда. Куда он ее приведет, к нам в спальню? И потом… квартира не наша, а свекрови. Это она сейчас живет у своей сестры, потому что та одинока и болеет давно, но…
— Это твои заботы, дочка, — отец упрямо выпятил челюсть, и Лена узнала это выражение. Спорить с ним в таком состоянии было бесполезно. — Ты мать, ты и решай. А мое имущество — кому хочу, тому и оставлю.
— Я ухаживаю за тобой, папа, — тихо сказала Лена. — Я. Не Степан. Я прихожу три раза в неделю, стираю, готовлю, убираю. Вызываю скорую, когда тебе плохо. Сижу в больницах. А Степан за десять лет ни разу даже посылку тебе не прислал.
— Сравнила! — старик повысил голос. — У Степана работа вахтовая, тяжелая, он на Севере государству служит. А ты здесь, под боком. И нечего меня своими услугами попрекать. Я твой отец! Ты мне обязана помогать. А квартиру я сыну оставлю, так что не надейся. Писание читай: почитай отца и мать, и долголетен будешь на земле.
— При чем тут Писание? — Лена встала. — Я и так тебя почитаю, но это не значит, что надо отдавать жилье тому, кто о тебе не вспоминает годами!
— Не смей про брата плохо говорить в моем доме! — рявкнул Николай Степанович так, что женщина с экрана, рассказывающая про пользу сельдерея, вздрогнула от дрожания звука. — Он приехал, когда мать хоронили!
— Приехал на неделю! — выкрикнула Лена в ответ. — Посидел с тобой, выпил, языком почесал и укатил обратно на свой Север! А я осталась разгребать! Где был твой Степан, когда мама болела? А сейчас он где?
Отец покраснел. Жилы на шее вздулись, он сжал кулаки и стукнул себя по коленям.
— Молчи! — голос его сорвался на фальцет. — Степан — сын мой, наследник по мужской линии! Так всегда было и так будет! Девкам недвижимость оставлять — последнее дело, разбазаривать отцовское добро по чужим фамилиям!
— По каким чужим фамилиям? — Лена уже не говорила, а почти кричала, и слезы стояли в горле, мешали дышать. — Твои внуки — чужие? Аня и Дима — чужие?
— Димка твой — Вадимыч, а Анька и подавно девка, выйдет замуж, сменит фамилию — и поминай как звали. А у Степана сын — Андрей, и он Плотников. Наша кровь, наша фамилия, между прочим. Вот кому квартиру оставлять надо.
У Лены потемнело в глазах. Она схватила со стула сумку, рывком закинула на плечо. Пальцы не слушались, молния на сумке заела, и она дернула ее с такой силой, что чуть не сломала.
— Значит, так, папа, — сказала она глухо. — Если ты оставляешь квартиру Степану — пусть он за тобой и ухаживает. Пусть едет с Севера и моет тебе полы. Пусть супы варит. Пусть давление мерит. А я умываю руки.
— Не смей! — старик попытался встать с дивана, опираясь на подлокотник. — Ты дочь! Ты обязана за родителями ухаживать!
— Я устала, папа, — Лена уже стояла в дверях комнаты, и по щекам у нее текли слезы, которых она не замечала. — Я очень устала. Я больше не могу.
— Вот и иди! — закричал отец ей в спину. — Иди! А я сегодня же позвоню Степану! Завтра же! Приглашу нотариуса! Дарственную сделаю на Андрея! Ничего ты не получишь! Ничего!
Последние слова догнали ее уже в прихожей. Она выскочила на лестничную площадку, хлопнула дверью и на секунду привалилась спиной к холодной стене подъезда. Сердце колотилось, дыхание перехватывало. Хотелось закричать, завыть, разбить что-нибудь. Но она только сжала зубы и стала спускаться по лестнице — медленно, механически переставляя ноги, как заводная кукла.
На улице было уже темно и сыро. Моросил мелкий, противный дождь — не то чтобы сильный, но липкий, пронизывающий. Лена шла через двор к своему дому, не разбирая дороги, и дождь смешивался со слезами. Она думала о том, что мама бы этого не допустила. Мама бы нашла слова, уговорила, смягчила. Но мамы больше не было — ни здесь, ни где-либо еще.
Когда Лена вошла в квартиру, увидела что муж уже дома. Вадим сидел в кухне, чинил розетку и тихо матерился сквозь зубы. Увидев жену, поднял голову, прищурился.
— Ты чего такая? — спросил он, откладывая отвертку. — Лица на тебе нет.
Лена опустилась на табуретку, стащила с себя мокрую куртку, бросила на спинку стула.
— Отец, — сказала она, и голос прозвучал так глухо и бесцветно, что Вадим сразу подобрался. — Квартиру Степану хочет подарить. Или его сыну. Уже звонил ему, обрадовал.
Вадим помолчал. Потом стукнул ладонью по столу — не сильно, но так, что подпрыгнула сахарница.
— Я так и знал, — произнес он сдавленно. — С самого начала знал. Чуял. Ты ухаживаешь за отцом, а он все равно своего сына непутевого ждет, чтобы квартиру ему подарить. А мы — так, обслуга.
— Вадим, не начинай, — попросила Лена, но муж уже завелся.
— А чего не начинать? Мы с тобой в этой конуре когда-нибудь с ума сойдем. Дети растут, им место нужно. Я сколько лет надеялся, что двушка твоих родителей нам достанется. Думал — ну пусть старик чудит, пусть характер показывает, мы перетерпим. По-человечески все равно будет в конце-то концов. А оно вон как выходит.
Он встал, подошел к окну, уставился в темноту.
— Ты пойми, Лен, — сказал он уже тише, не оборачиваясь. — Дело не в квартире даже. Дело в справедливости. Когда человек, который все бросил здесь и укатил на Север, приехал раз в десять лет и опять уехал, получает все — это неправильно. А когда ты, которая с утра до ночи около отца, — получаешь пшик, это подлость. И то, что он тебе в лицо это высказал, — тоже подлость.
Лена молчала. В кухне висел запах пригоревшего молока — видимо, Аня опять разогревала себе кашу и забыла про плиту. За стеной слышалось, как Дима с кем-то разговаривает по телефону: доносился его смех, обрывки фраз.
— И что теперь? — спросил Вадим, поворачиваясь к ней лицом.
— Не знаю, — честно ответила Лена. — Он сказал, что уже звонил Степану. Они всё обсудили без меня. Осталось только дождаться пока Степан приедет и нотариуса пригласить.
— Пусть приезжает, — сквозь зубы проговорил Вадим. — Я с твоим братом поговорю по-мужски. Если уж на то пошло, то квартира родительская должна наследникам первой очереди в равных долях достаться. А по совести – Степан должен отказаться от квартиры в твою пользу. Кто досматривает родителей, тому и наследство.
— Не надо, — Лена вздохнула. — Ничего это не решит. Только хуже будет.
Она поднялась, подошла к плите, налила в чайник воды, хотя чаю не хотелось. Просто надо было чем-то занять руки.
— Может, одумается еще, — сказала Лена негромко, но в голосе не было уверенности. — Может, Степан сам откажется. У него там работа, семья, какие-то планы, вряд ли он сюда поедет. Тем более ухаживать за отцом — это не квартиры получать.
Вадим хмыкнул, но ничего не ответил.
В этот вечер они больше не разговаривали на эту тему. Вадим доделал розетку и ушел курить на балкон. Лена убрала со стола, проверила, сделала ли Аня уроки, отругала Диму за грязные носки, брошенные посреди комнаты. Жизнь катилась дальше, внешне обычная, но под внешним течением залегло что-то тяжелое и темное, как камень на дне реки.
Ночью Лена долго не могла заснуть. Лежала, смотрела в потолок и вспоминала мать. Как мама сидела на кухне, пила чай и вздыхала: «Ох, Лена, трудно с ним, но что делать — муж, отец». Она никогда не жаловалась всерьез, только вздыхала. И как Лена, еще подростком, обещала себе, что не даст родителей в обиду. И как потом, уже взрослая, выбивалась из сил, но тянула.
И вот теперь это. Не просто квартира. Не просто жилплощадь. Это было предательство — спокойное, обдуманное, возведенное в принцип. Потому что «девкам оставлять — последнее дело». Потому что сын, который не был рядом, оказался дороже дочери, которая была всегда.
Утром, пока Лена пила свой кофе и глядела на серый дом напротив, зазвонил телефон. Она знала, кто это. Брала трубку и уже готовилась к продолжению вчерашнего разговора.
— Да, пап.
И отец — голос его звучал бодро и даже торжественно, как у человека, который всю ночь не спал, но укрепился в своей правоте, — произнес именно то, чего она ждала и боялась:
— Я всё решил, дочка, все обдумал. Это правильное решение… правильное... Сегодня еще раз позвоню Степану, пусть срочно приезжает, хоть на выходные. Нотариуса вызовем. Дарственную оформлю на Андрея, на внука. Точка. И не вздумай меня отговаривать.
— Делай что хочешь, папа, – сказала Лена и положила трубку.
На следующий день Лена к отцу не пошла. Не то чтобы она приняла такое решение — села, подумала и решила. Нет. Просто утром проснулась, собралась, как обычно, на работу, а когда вечером надо было сворачивать к отцовскому дому, ноги сами понесли ее мимо, прямиком к своему подъезду. Она даже замедлила шаг у арки, постояла, глядя на темные окна его квартиры, и пошла дальше. На душе было муторно, противно, как будто она совершала что-то постыдное, но вместе с тем внутри звенела обида, не позволяющая опомниться.
Дома Вадим удивился, увидев жену так рано.
— Ты чего? — спросил он, отрываясь от телефона. — К отцу не заходила?
— Не заходила, — коротко ответила Лена и прошла на кухню.
Вадим ничего не сказал. Только хмыкнул и отвернулся обратно к своему телефону. Может, ждал, что она объяснит, а может, и так всё понял. В последнее время они вообще стали меньше разговаривать, потому что сил на разговоры не оставалось.
Так прошел первый день. Потом второй, третий. К концу недели Лена поняла, что постоянно думает об отце. Просыпается — и первая мысль: как он там? Померял ли давление? Поел ли чего горячего? И тут же следом вторая мысль, злая: а чего я дергаюсь? У него сын есть любимый, Степан, пусть он и дергается.
Но Степан не дергался. Лена это знала без всяких звонков. Степан мог месяцами не звонить, а уж приехать — это вообще дело немыслимое. Все эти годы отец ждал, надеялся, рассказывал соседям, какой у него сын успешный, как хорошо зарабатывает на Севере, как обещает, что когда выйдет на пенсию вернуться в родной южный город. Соседи слушали, кивали, а Лена в это время мыла отцовский пол и молчала.
В субботу она встретила во дворе тетю Раю, соседку отца по лестничной клетке. Та шла с сумкой из магазина, увидела Лену и прямо засияла от любопытства, какое бывает у пожилых женщин, когда они чуют чужую семейную драму.
— Леночка, здравствуй! — тетя Рая перехватила сумку в другую руку и встала так, чтобы загородить дорогу. — А я как раз про тебя думала. Ты болеешь, что ли? А то Николай Степанович говорит, что ты неделю уже не появляешься.
— Нет, теть Рай, не болею. Работаю просто. Много работы.
— Ну как же так, Лен? — тетя Рая сочувственно покачала головой, но глаза ее блестели. — Отец-то у тебя старенький совсем. Он вчера меня просил в магазин сходить, хлеба ему купить и молока. Я сходила, конечно, не трудно. Но ты бы все-таки зашла проведать. Нехорошо так. В одном дворе живете, а ты мимо проходишь. Отец родной все-таки. Кто ж ему поможет, если не дочь?
Лена почувствовала, как к лицу приливает краска — смесь стыда и раздражения…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.