Лида поставила салат на стол и почувствовала, как скользнула по руке капля конденсата с миски. Холодная. Она вытерла ладонь о фартук и огляделась.
Кухня Зинаиды Павловны пахла так, как пахнет в домах, где готовят с утра: жареный лук, укроп, горячее тесто. На подоконнике стояли три горшка с фиалками, и у крайнего левого лепестки подсохли по краям. Лида это заметила, но ничего не сказала.
– Лидочка, ты оливье уже порезала?
– Порезала, Зинаида Павловна. И заправила.
Свекровь кивнула. Она сидела за столом в своём обычном месте, у окна, и чистила мандарин. Пальцы у неё были короткие, с припухшими суставами, и кожура отходила неровными лоскутами. Семьдесят три года. Руки уже не те, но она никогда об этом не говорила.
Лида развязала фартук и повесила на крючок у двери. Крючок держался на одном шурупе, второй давно выпал. Она всегда думала: надо сказать Косте, пусть прикрутит. И всегда забывала.
Регина приехала в половине второго. Лида услышала её раньше, чем увидела: каблуки по лестничной клетке, потом голос, громкий, с тем особенным подъёмом, который появлялся у золовки только при свидетелях.
– Мамочка! С днём рождения, моя дорогая!
Дверь хлопнула. В прихожей зашуршали пакеты. Лида стояла у плиты и мешала соус, хотя мешать было не нужно. Просто руки искали занятие.
Регина вошла в кухню. На ней было изумрудное платье, чуть выше колен, и серьги, которые Лида видела впервые. Крупные, с зелёными камнями. Красивые. Она поставила на стол четыре пакета и два свёртка в блестящей бумаге.
– Это всё маме, не трогайте пока. Я потом распределю.
Лида поставила ложку. Вот оно. Каждый год одно и то же.
Она не стала ничего говорить. Костя посмотрел на неё, быстро, одним взглядом, и отвернулся к телевизору. Он всегда отворачивался. За восемь лет брака она научилась читать его затылок лучше, чем лицо.
Гости начали собираться к трём. Пришла тётя Валя, сестра Зинаиды Павловны, маленькая женщина с рыжими кудрями и привычкой трогать всё на столе, прежде чем положить себе на тарелку. За ней пришёл двоюродный брат Костин, Егор, высокий, сутулый, в рубашке, застёгнутой не на ту пуговицу. Его жена Марина осталась в машине разговаривать по телефону и поднялась через двадцать минут, когда уже разлили первую.
Лида сидела рядом с Костей. Между ними стояла корзинка с хлебом. Она передала ему кусок, он взял, не глядя. Пальцы их не соприкоснулись.
Зинаида Павловна улыбалась. Ей нравилось, когда дом полон. Она ела мало, больше смотрела, как едят другие, и подкладывала тёте Вале селёдку, хотя та уже три раза сказала «хватит».
Регина сидела во главе стола. Не на месте матери, нет. Но так, чтобы все её видели. Муж Регины, Артём, сидел справа от неё и молча ел. Он всегда молчал на семейных ужинах. Лида иногда думала: может, он просто не успевает вставить слово.
После горячего Регина встала.
– Так, все внимание сюда.
Она вышла в коридор и вернулась с пакетами. Поставила их перед собой, как будто это был прилавок. Лида сжала колени под столом. Вот сейчас.
– Мама подарила мне список, кому что хочет передать на память.
Зинаида Павловна подняла брови.
– Какой список, Региночка?
– Ну ты же мне говорила. По телефону. Помнишь?
Свекровь моргнула. Потом медленно кивнула, хотя Лида видела: она не помнит. Или помнит что-то другое.
Регина достала из первого пакета шаль. Бордовую, с кистями, пахнущую лавандой. Лида узнала её сразу. Эту шаль Зинаида Павловна носила каждую зиму, пока не купила новый пуховик.
– Это тёте Вале. Мама сказала, тебе понравится.
Тётя Валя взяла шаль, развернула, потрогала кисти. Ничего не сказала. Но Лида заметила, как она посмотрела на сестру. Быстро, вскользь. Как будто спрашивала: правда?
Зинаида Павловна кивнула. На этот раз увереннее.
Регина продолжала. Из второго пакета появилась шкатулка, деревянная, с резной крышкой. Внутри лежали бусы. Три нитки. Лида знала эти бусы. Красный гранат, мелкий, с потемневшим замочком.
– Это Егору. Для Марины.
Егор взял шкатулку двумя руками, неловко, и поставил рядом с тарелкой. Марина посмотрела внутрь и закрыла крышку. Ничего не сказала.
– А это, – Регина потянулась к свёртку в блестящей бумаге, – мне. Мамина брошь. С бирюзой.
Она развернула бумагу. Брошь лежала на бархатной подкладке. Овальная, размером с грецкий орех, в серебряной оправе. Бирюза была неровной, с тёмными прожилками, и казалась живой.
Лида смотрела на брошь. Потом на свекровь. Зинаида Павловна опустила глаза.
– Регина, – сказала Лида.
– Подожди, я ещё не закончила.
– Регина.
– Лида, я сказала, подожди.
Костя положил вилку. Егор перестал жевать. Тётя Валя трогала кисти шали и делала вид, что всё в порядке.
Регина достала из последнего пакета фотоальбом. Старый, с тиснением на обложке, коричневый, с оторванным уголком.
– Это Косте. Детские фотографии. Мама решила, что тебе будет приятно.
Она протянула альбом через стол. Костя взял. Открыл первую страницу. Лида увидела краем глаза чёрно-белую фотографию: мальчик лет пяти в панамке, сзади море.
Он закрыл альбом и положил рядом с тарелкой.
– Спасибо.
Голос был ровный. Но Лида знала этот голос. Так он говорил, когда держал всё внутри.
Она мыла посуду. Вода текла горячая, почти обжигающая, и кожа на запястьях покраснела. Костя принёс ей стопку тарелок и поставил рядом с раковиной.
– Ты в порядке? – спросил он.
– Да.
Он постоял секунду. Потом ушёл. Она слышала, как он открыл балконную дверь и щёлкнул зажигалкой. Он курил раз в месяц. Или когда не мог говорить.
Лида закрыла воду. Вытерла руки полотенцем, медленно, каждый палец отдельно. И посмотрела на холодильник. На магните висел список продуктов, который она написала утром. Рядом, за магнитом в форме кота, торчал край открытки, которую свекровь подарила им на годовщину. «Костику и Лидочке, с любовью».
С любовью.
Она убрала полотенце и вышла на балкон.
– Костя.
– Что?
– Ты знал, что она так сделает?
Он затянулся. Выдохнул дым в сторону, к перилам. Внизу, во дворе, кто-то хлопнул дверью машины.
– Она каждый год так делает.
– Я не про это. Ты знал про брошь?
Молчание. Он смотрел вниз, на двор, и Лида видела, как напряглись мышцы на его шее. Между бровей появилась складка, которой не было, когда они женились.
– Мать обещала брошь тебе, – сказал он тихо.
Лида прислонилась к стене. Штукатурка была холодной через ткань блузки.
– Когда?
– Года два назад. Сказала: это для Лидочки, она оценит.
– И ты молчал.
– А что я должен был сказать? Встать и забрать у Регины при всех?
Она не ответила. Он был прав. И не прав одновременно. Но объяснять это сейчас не имело смысла.
Ночью она не спала. Костя лежал на спине и дышал ровно, но она знала: он тоже не спит. По дыханию. Когда он спал по-настоящему, он всегда поворачивался на бок и подкладывал ладонь под щёку. А сейчас лежал прямо, как доска.
Лида смотрела в потолок. Трещина шла от люстры к углу, тонкая, почти незаметная. Она знала эту трещину наизусть. Каждый изгиб.
Дело было не в броши. Не в шали. Не в фотоальбоме. Дело было в том, как Регина стояла у стола и раздавала чужие вещи, как будто имела на это право. Как будто это её дом, её семья, её решения.
И все молчали.
Тётя Валя молчала. Егор молчал. Костя молчал. Зинаида Павловна, семьдесят три года, сидела и кивала, потому что спорить с Региной она перестала давно. Может, лет пятнадцать назад. А может, никогда и не начинала.
Лида повернулась на бок и закрыла глаза. Но сон не шёл. Вместо него пришла мысль, чёткая, как линия на бумаге: она должна что-то сделать. Не ради броши. Ради того, чтобы однажды перестать сжимать колени под столом.
Утром она позвонила маме.
– Мам, ты помнишь, когда отец переписывал дачу на дядю Женю?
– Помню. Семнадцатый год. А что?
– Вы оформляли дарственную?
– Дарственную. Через нотариуса. А зачем тебе?
– Просто интересно.
Мать помолчала. Лида слышала, как она переставляет что-то на кухне, наверное, чашки.
– Лида, ты что-то затеваешь?
– Нет, мам. Спасибо.
Она положила трубку и открыла ноутбук.
Два дня она читала. Гражданский кодекс, статьи о наследстве, о дарении, о правах собственника при жизни. Глаза уставали, текст плыл, но она не останавливалась. На третий день позвонила подруге Свете, которая работала в юридической консультации при районной администрации.
– Свет, можно к тебе заехать?
– Конечно. Что случилось?
– Расскажу при встрече.
Света приняла её в обед. Кабинет маленький, с окном на парковку, на столе стоял кактус в горшке с надписью «Не сдавайся». Лида рассказала всё. Про Регину. Про подарки. Про брошь. Про то, как золовка каждый год «распределяет» вещи свекрови, ссылаясь на какие-то устные договорённости, которых никто не слышал.
Света слушала, не перебивая. Потом сняла очки и потёрла переносицу.
– Лида, юридически это просто. Пока Зинаида Павловна жива и дееспособна, только она решает, что кому подарить. Никакие устные списки, телефонные разговоры и распоряжения дочери не имеют силы. Если вещь не оформлена договором дарения, она принадлежит собственнику.
– А если Регина скажет, что мама ей разрешила?
– Пусть покажет документ. Нет документа, нет передачи.
Лида кивнула. Пальцы сами потянулись к краю стола, она сжала его и отпустила.
– Свет, а если речь про квартиру?
Света подняла бровь.
– Квартира? А при чём тут квартира?
Лида достала из сумки блокнот. На первой странице, мелким почерком, были выписаны даты и факты. Она прочитала вслух:
– Зинаида Павловна три раза при мне говорила, что хочет переписать квартиру на Костю. Первый раз на Новый год, два года назад. Второй раз летом, когда мы помогали ей с ремонтом. Третий раз месяц назад, по телефону.
Света надела очки обратно.
– Она что-то подписывала?
– Нет. Но Регина два месяца назад возила её к какому-то нотариусу. Костя узнал случайно, от соседки.
– К нотариусу зачем?
– Мы не знаем.
Света откинулась в кресле. Кресло скрипнуло.
– Лида, тебе нужно выяснить, что именно было оформлено. Запроси выписку из ЕГРН на квартиру свекрови. Это открытая информация. Любой может заказать.
Выписку она получила через четыре дня. Открыла конверт на кухне, стоя у окна. Костя был на работе. В квартире было тихо, только холодильник гудел.
Собственник: Полякова Зинаида Павловна.
Обременения: нет.
Перемена собственника: нет записей.
Лида выдохнула. Квартира на месте. Регина ничего не оформила. Пока.
Но спокойствие продержалось ровно до вечера. Костя пришёл с работы, снял ботинки, повесил куртку на тот же крючок, который держался на одном шурупе, и сел на кухне.
– Мать звонила, – сказал он.
– Что сказала?
– Регина предложила ей переехать.
Лида поставила чайник. Щелчок кнопки показался ей оглушительным.
– Куда переехать?
– К Регине. Или в дом престарелых. Регина сказала, что нашла хороший, в области.
– А квартира?
– Регина сказала, что продаст и разделит.
Лида обернулась.
– Что обозначает «разделит»? Между кем?
– Между собой и мной. По справедливости, как она выразилась.
Чайник зашумел. Вода внутри начала булькать, и Лида стояла и слушала этот звук, как будто он мог подсказать, что делать.
– Костя, ты понимаешь, что происходит?
Он потёр лицо ладонями. Щетина скрипнула.
– Понимаю.
– И что ты собираешься делать?
Молчание. Холодильник гудел. Чайник щёлкнул, выключился. Пар поднялся к потолку и растворился.
– Я не знаю, Лида.
Она налила воду в кружку. Белую, с отбитой ручкой. Не стала пить. Поставила обратно.
На следующий день Лида поехала к свекрови. Одна.
Зинаида Павловна открыла дверь в халате. Халат был тот же, что и пять лет назад: голубой, с вышитыми ромашками на кармане. Только стал свободнее. Свекровь похудела за последний год, и это было видно по тому, как ткань висела на плечах.
– Лидочка? Ты одна?
– Одна. Можно войти?
– Конечно, конечно.
На кухне пахло варёной картошкой. На столе стояла тарелка, одна, и рядом хлеб, нарезанный толсто, неровно. Лида села рядом свекрови и положила руки на стол. Ладони были влажные.
– Зинаида Павловна, я хочу поговорить про Регину.
Свекровь отвела взгляд. Посмотрела на окно. За окном шёл мелкий дождь, и капли ползли по стеклу, оставляя кривые дорожки.
– Что про Регину?
– Она предложила вам переехать.
– Да. Говорит, мне тяжело одной. И это правда, Лидочка. Тяжело.
– Она говорила про квартиру?
Тишина. Свекровь взяла кусок хлеба, повертела в руках, положила обратно.
– Говорила. Что можно продать и мне будет лучше. В этом доме, ну, который в области.
– Зинаида Павловна, вы хотите продавать квартиру?
Свекровь подняла на неё глаза. Глаза были светлые, серо-голубые, с красными прожилками на белках. Уставшие глаза.
– Я не знаю, Лидочка. Регина говорит, так будет лучше.
– А вы что думаете?
Она не ответила. Вместо этого встала, подошла к буфету и достала жестяную банку. Из банки достала конверт. Из конверта, сложенный вчетверо листок.
– Вот. Регина дала мне подписать. Я не подписала. Но она оставила.
Лида развернула листок. Это была доверенность. Генеральная доверенность на имя Полонской Регины Валерьевны. С правом распоряжения недвижимым имуществом. Дата: прошлый месяц. Место для подписи было пустым.
Руки похолодели. Лида сложила листок и убрала в карман.
– Зинаида Павловна. Вы не должны это подписывать. Никогда. Вы слышите?
Свекровь кивнула. И вдруг заплакала. Не навзрыд, тихо, почти беззвучно. Просто из глаз потекло, и она вытирала лицо тыльной стороной ладони, по-детски, неловко.
Лида встала, обошла стол и села рядом. Положила руку свекрови на плечо. Ткань халата была мягкой, застиранной. Под ней чувствовались кости.
– Она моя дочь, Лидочка.
– Я знаю.
– Она хочет как лучше.
Лида промолчала. Потому что не была в этом уверена. И потому что спорить со свекровью о её дочери она не могла. Не имела права. Но и молчать больше не могла.
Вечером она показала Косте доверенность.
Он читал долго. Потом положил листок на стол и посмотрел на неё.
– Откуда это у тебя?
– Твоя мать дала. Регина оставила ей на подпись.
Он встал. Прошёлся по кухне. Три шага туда, три обратно. Кухня была маленькая, и он задел стул. Стул скрипнул по полу.
– Я поговорю с Региной.
– Ты уверен?
– Да.
– Костя, ты двадцать лет не мог с ней поговорить.
Он остановился. Посмотрел на неё. И она увидела в его глазах что-то, чего не видела давно. Не злость. Не обиду. Решимость. Как будто что-то сдвинулось с места.
– Сейчас другое.
– Что другое?
– Раньше она забирала шали и бусы. Сейчас она забирает мамину квартиру.
Регина позвонила через два дня. Не Косте. Лиде.
Телефон зазвонил, когда она стояла в очереди в аптеке. На экране высветилось: «Регина». Лида вышла на улицу. Ноябрь, три часа дня, небо серое, низкое. Она прижала телефон к уху.
– Лида, мне Костя позвонил. Что ты наговорила маме?
– Я ничего не наговорила.
– Она мне звонила, плакала, говорила, что ты забрала доверенность. Это правда?
– Я её не забирала. Зинаида Павловна сама мне отдала.
– Ты не имела права.
– Регина, я не имела права забрать бумагу со стола? А ты имела право подсовывать семидесятитрёхлетней женщине генеральную доверенность?
Тишина в трубке. Лида слышала, как на заднем фоне кто-то говорит, может, телевизор, может, Артём. Потом Регина заговорила тише, сквозь зубы, и голос стал таким, каким она говорила, когда злилась по-настоящему:
– Ты лезешь не в своё дело. Это моя мать.
– Она мать Кости тоже.
– Костя ничего не делал для неё. Я возила её к врачам. Я покупала ей лекарства. Я сидела с ней после операции.
– Мы тоже сидели, Регина. Две недели я спала у неё на раскладушке, когда ей ставили катетер. Ты приезжала на час и уезжала.
Пауза. Длинная. Лида почувствовала, как сердце стучит в горле. Она проглотила сухой комок и прижала телефон плотнее.
– Что ты хочешь? – спросила Регина.
– Я хочу, чтобы ты перестала решать за всех. За мать. За Костю. За тётю Валю. За Егора. Ты не наследственный комитет. Ты дочь. Одна из.
Регина повесила трубку.
Лида стояла на улице. Ветер дул в лицо, и глаза слезились. Она убрала телефон в карман. Пальцы дрожали. Не от холода.
Прошла неделя. Регина не звонила. Не писала. Зинаида Павловна звонила каждый день, но говорила о пустом: про рассаду, про сериал, про боль в коленях. О доверенности ни слова. О Регине тоже.
Костя приходил с работы и молчал. Но молчание изменилось. Раньше оно было пустым, как комната, из которой вынесли мебель. Сейчас в нём было что-то. Он два раза за неделю починил вещи в квартире: прикрутил крючок у двери, поменял лампочку в ванной, которая мигала с сентября. Мелочи. Но Лида их видела.
В пятницу он пришёл раньше обычного. Снял ботинки, прошёл на кухню. Лида резала капусту для щей.
– Я был у нотариуса.
– Какого нотариуса?
– Того, к которому Регина возила мать. Нашёл по записи в мамином телефоне. Она звонила ему дважды.
– И?
– Он ничего не оформлял. Мать отказалась подписывать в его присутствии. Регина настаивала, он отказал. Сказал, что без добровольного согласия не заверит.
Лида положила нож. Лезвие блеснуло от лампы.
– Она два раза пыталась?
Костя кивнул. Сел за стол и положил руки перед собой, ладонями вниз, как будто хотел почувствовать поверхность.
– Я написал ей сообщение. Коротко. Что если она ещё раз попытается оформить что-то на себя без нашего ведома, я обращусь к юристу.
– Она ответила?
– Написала: «Предатель».
Лида подошла к нему. Встала рядом, положила руку ему на плечо. Она чувствовала через рубашку тепло его кожи и напряжение мышц, которое не уходило даже сейчас.
Семейный ужин был назначен на субботу. Не день рождения, просто ужин. Зинаида Павловна позвала всех сама. Лида не знала, что будет, но почувствовала по голосу свекрови в телефоне: что-то изменилось. Голос был не робкий, не извиняющийся. Другой.
Они приехали к четырём. Регина была уже там. Сидела в кухне с чашкой чая. Артём стоял у окна и смотрел во двор. Тётя Валя резала колбасу. Егор с Мариной опоздали на полчаса.
Лида принесла с собой бежевую папку. Не прятала, но и не показывала. Положила на край стола, рядом с салатницей.
Зинаида Павловна сидела на своём месте, у окна. Руки лежали на столе. Она не чистила мандарин. Она ждала, пока все сядут.
Когда все расселись, свекровь кашлянула.
– Я хочу сказать.
Регина подняла голову. Лида видела, как её пальцы обхватили чашку плотнее.
– Мам, может, после ужина?
– Нет. Сейчас.
Тишина. Тётя Валя перестала резать колбасу и положила нож.
– Регина, я тебя очень люблю. Ты моя дочь, и я всегда тебя любила. Но ты не будешь решать, кому что достанется. Не при моей жизни.
Её голос дрожал, но не ломался. Как натянутая струна.
– Мам...
– Подожди. Я не закончила.
Регина закрыла рот. Артём отвернулся от окна.
– Я ходила к юристу. С Лидой.
Все посмотрели на Лиду. Она не отвела взгляд. Пальцы нашли край папки и раскрыли её.
– Мы составили завещание, – продолжила Зинаида Павловна. – Нотариальное. Квартира, мои вещи, всё, что у меня есть. Я распорядилась сама. Как захотела.
Регина поставила чашку. Чай плеснулся на стол, маленькая коричневая лужица.
– Ты что, с ней? – она показала на Лиду. – Ты с ней ходила к юристу?
– Лида помогла мне. Потому что ты помогала себе.
В кухне было тихо. Только часы тикали на стене, старые, с маятником, которые Зинаида Павловна не меняла с девяностых. Маятник качался, и тень от него ходила по стене, как палец, отсчитывающий секунды.
Регина встала. Стул отъехал назад, скрипнул по линолеуму.
– И что в завещании?
Зинаида Павловна посмотрела на дочь. Глаза у неё были сухие.
– Квартира пополам. Тебе и Косте. Поровну. Как и должно быть. Вещи я раздам сама, когда захочу. И кому захочу. Не через тебя.
Регина стояла. Лида видела, как ходят мышцы на её скулах. Как будто она жуёт что-то невидимое. Артём тронул её за локоть. Она отдёрнула руку.
– Ты предала меня, мама.
– Нет. Я защитила себя.
Тётя Валя тихо положила колбасу на тарелку и придвинула её к центру стола. Как будто надеялась, что еда всё исправит. Как будто всегда надеялась.
Регина ушла через десять минут. Артём вышел за ней, не попрощавшись. Дверь закрылась мягко, без хлопка, и от этого стало почему-то тяжелее, чем если бы хлопнула.
Егор разлил остатки компота. Марина сидела и молчала. Тётя Валя достала из сумки платок и промокнула глаза.
Зинаида Павловна сидела на своём месте. Не ела. Не плакала. Просто сидела и смотрела на стол, на тарелки, на остывающий чай. Потом подняла глаза на Лиду.
– Лидочка.
– Да?
– Брошь с бирюзой. Она в спальне, в верхнем ящике комода, завёрнута в газету.
– Зинаида Павловна, я не ради броши.
– Знаю. Поэтому и говорю.
Лида почувствовала, как защипало в носу. Она опустила голову и стала собирать тарелки. Одну, другую, третью. Фарфор звякал тихо, и это был единственный звук в квартире.
Костя подошёл к матери, наклонился и поцеловал её в макушку. Волосы у свекрови были тонкие, белые, мягкие. Она положила ладонь ему на щёку. Не сказала ничего.
Они ехали домой в тишине. За окном мелькали фонари, и их свет ложился на руки Лиды, лежавшие на коленях. Жёлтый, белый, жёлтый, белый.
– Ты думаешь, она нас простит? – спросил Костя.
– Мать или Регина?
– Регину.
Лида подумала. Фонари мелькали.
– Не знаю. Но мать не обязана прощать то, от чего её защитили.
Он вёл машину молча. Поворотник щёлкал ритмично, и этот звук казался самым спокойным за весь день.
Когда они вошли в квартиру, Лида сняла обувь и прошла на кухню. Включила свет. Посмотрела на крючок у двери. Он держался крепко. Оба шурупа на месте.
Она открыла шкаф и достала кружку. Белую, с отбитой ручкой. Налила чай. На этот раз выпила.
Регина позвонила через месяц. Не Лиде. Зинаиде Павловне. Разговор был коротким. Лида не слышала, что говорила золовка, но свекровь пересказала:
– Сказала, что обижена. Что я выбрала невестку, а не дочь. Что больше не приедет.
Лида мыла яблоки в раковине. Вода текла тонкой струёй. Кожура была гладкая, холодная.
– И что вы ей ответили?
– Что жду. Всегда жду. Но решения не изменю.
Свекровь помолчала. Потом добавила:
– Знаешь, Лидочка, я тридцать лет боялась ей отказать. Тридцать лет. А она ведь ничего мне не сделала бы. Просто обиделась бы. Как сейчас.
– Вы жалеете?
– Нет. Но скучаю.
Лида выключила воду. Яблоки лежали на тарелке, мокрые, блестящие под лампой. Она взяла одно, повертела в руках.
За окном начался снег. Первый в этом году. Хлопья были крупные, неторопливые, и оседали на подоконнике, как будто кто-то осторожно раскладывал вату. Фиалка на подоконнике стояла новая. Лида купила её на прошлой неделе и привезла свекрови вместо той, у которой подсохли лепестки.
Зинаида Павловна подошла к окну и коснулась стекла кончиками пальцев.
– Красиво, – сказала она тихо.
Лида не ответила. Красиво. Да. И тяжело. И правильно. Всё сразу.
Она откусила яблоко. Кислое. Зимний сорт, такие всегда кислые.
Где-то в соседней комнате зазвонил телефон. Зинаида Павловна не пошевелилась. Лида тоже. Телефон звонил долго, потом замолчал.
Снег продолжал идти.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: