— Оль, ну ты чего замерла? — Гена постучал пальцем по столу, звук такой сухой, раздражающий. — Давай уже, неси десерт. Мы ради него, считай, через весь город по пробкам тащились.
Я молча встала. Ноги после смены в аптеке гудели, вены тянуло. Пошла к холодильнику. Там, на средней полке, стоял он. Мой «Медовик». Я его полночи пекла. Коржи тонкие, крем на домашней сметане, а сверху — крошка и грецкие орехи. Дорогой вышел, зараза. Одни орехи на рынке сейчас по семьсот рублей за полкило, если нормальные брать.
— Ого, — Оксана аж подалась вперёд, когда я коробку на стол поставила. — Симпатичный.
Я только за нож взялась, хотела по-честному, на всех...
— Так, стоять, — Гена вдруг просто выставил руку, отодвигая мою ладонь от торта. Прямо так, грубо, пальцы у него в мазуте каком-то, под ногтями чернота. — Давай-ка сюда. Мы его с собой заберём.
Я замерла. Рука с ножом так и повисла в воздухе.
— В смысле — с собой? — голос у меня тихий получился, севший. — Мы же... ну, чай попить собрались. Рита вон пришла, Виталик...
Рита, соседка моя, сразу глаза в тарелку опустила, начала рукав кофты поправлять, хотя там и поправлять-то нечего. Виталик, племянник, вообще в телефон уткнулся, только уши покраснели.
— Перебьёшься! — Гена хохотнул, но глаза злые. — У Оксанки завтра на работе сабантуй, надо проставиться. А ты себе ещё напечёшь, времени у тебя вагон, мужика нет, детей нет.
Он просто взял и накрыл торт крышкой. Пластик так противно щёлкнул — «клик».
— Жмотина! — бросила Оксана, глядя мне прямо в лицо. — Сидит, за кусок теста трясётся. Тьфу.
Она встала, подхватила коробку подмышку. Гена тоже поднялся, отодвинув стул с таким скрипом, что у меня зубы заныли.
Я молчала. Стояла у стола, смотрела на лимоны на клеёнке. На пустую чашку с недопитым чаем, где плавала какая-то соринка. Внутри всё заледенело.
Они вышли в коридор, обувались там, громко переговариваясь, как будто меня здесь и нет. Хлопнула дверь.
Тишина. Только кондиционер этот чёртов гудит: «тр-тр-тр».
— Оль, ты чего? — Рита тихонько дотронулась до моего плеча. — Ну хочешь, я сбегаю, в «Пятёрочке» какой-нибудь рулет возьму?
Я посмотрела на свои руки. На столе осталась лежать крошка от коржа. Одна-единственная.
— Не надо, Рит, — ответила я и наконец положила нож. — Пусть едят. Приятного им аппетита.
Я ведь знала. Знала, что Оксана не выносит мёд, у неё на него всегда красные пятна по шее шли, если хоть каплю съест. Но в этот раз я в крем ещё и экстракт один добавила... чисто для аромата. И орехи... орехи я специально в этот раз не чистила от тонкой шкурки, которая самая едкая.
Прошло два часа. Я сидела на диване, смотрела в пустой экран телевизора. На коленях лежал телефон.
Экран вспыхнул. Сообщение в Ватсапе от Гены. Без знаков препинания, просто: «ты что туда положила тварь нас раздуло обоих вызываем скорую».
Я посмотрела на время. 10:41.
Хорошо.
Я терла стол. Долго. Эта дурацкая клеенка с лимонами... липкое пятно от «Медовика» никак не сходило. Впиталось, что ли? Запах стоял тошнотворный: дешевая резина, кислый пот и этот сладкий, медовый дух, от которого теперь мутило.
В ванной затарахтел старый «титан» — водонагреватель у нас еще от деда остался, вечно он фыркает и щелкает. Самара, 2026 год, а мы всё как в каменном веке, воду копим.
Телефон на подоконнике снова взвизгнул.
«Оля ты тварь. Мы в Пироговке. Оксане совсем плохо лицо раздуло как шар. Врач сказал сильная интоксикация. Готовь бабки».
Я не ответила. Просто смотрела, как за окном медленно ползет трамвай по Ново-Садовой. Грохот такой, что стекла в рамах дрожат. Старые рамы, рассохшиеся. Денег на пластик всё не хватало — то маме на лекарства, то Гене «на бизнес».
Геннадий позвонил через пять минут. Я взяла. Трубку прижала плечом, продолжая скоблить стол ногтем.
— Ты соображаешь вообще?! — Гена орал так, что динамик захлебывался. — Мы в приемном покое три часа просидели! Оксанку под капельницу положили. Прием — три пятьсот, анализы — еще восемь. Плюс лекарства. Короче, полтинник гони. Быстро! На Сбер кидай.
— У меня нет таких денег, Ген, — сказала я. Голос был какой-то чужой. Словно не я говорю, а радио из соседней комнаты.
— Не ври мне! — перебил он. — Ты в аптеке работаешь, воруешь небось потихоньку. Слушай сюда. Нам завтра за банкет платить, который ты сорвала. Люди пришли, а еды нет. Оксана платье за сорок тысяч испортила, ее вырвало прямо на шелк. Короче. Или деньги сейчас, или я завтра прихожу с нотариусом.
Я замерла. Тряпка зажата в кулаке, грязная, серая.
— С каким нотариусом? — спросила я.
— С обычным! — Гена задыхался от злобы. — Мать завтра подписывает генеральную доверенность. Всё. Хватит тебе тут королевой сидеть в четырех стенах. Продаем квартиру. Свою долю я заберу, а ты хоть на вокзал иди. Перебьешься!
Он бросил трубку. Гудки. Короткие такие, как удары молотком.
Мать... Нина Степановна. Она уже полгода в пригороде, в пансионате «Забота». Деменция — штука страшная. Она иногда меня-то не узнает, а Гену вообще за покойного отца принимает.
Какая доверенность? Как он её протащит через нотариуса? Хотя... в нашем городе, если знать, к кому зайти...
Я подошла к шкафу в прихожей. Зеркало там было мутное, в пятнах. Взглянула на себя. Глаза красные, лицо серое. Сорок три года, Ольга Петровна. Провизор первой категории. И что в итоге? Брат родной за кусок торта и долю в «хрущевке» готов в порошок стереть.
Я знала одну деталь. Гена про нее забыл. Или не знал никогда.
Когда отец умирал в двадцать четвертом, он мне папку отдал. Синюю такую, обычную. Сказал: «Ольге, лично». Я тогда ее в аптеке, в сейфе спрятала, от греха подальше.
В папке той были не только документы на квартиру. Там были расписки. Гена ведь у отца деньги брал. Много. На тот свой «бизнес» с запчастями, который прогорел через месяц. Три миллиона рублей. Под расписку, с указанием, что это — в счет будущей доли наследства.
Отец всё предусмотрел. Словно знал, что так будет.
Я достала телефон. Руки почти не дрожали.
— Рит, — сказала я, когда соседка взяла трубку. — Слушай, у тебя племянник еще в полиции работает? Денис который? Мне помощь нужна. Юридическая.
— Ой, Оль, — запричитала Рита. — А что случилось-то? Гена опять?
— Гена. Только теперь серьезно.
Я посмотрела на пустую коробку из-под торта, которая так и валялась у порога. Гена ее просто бросил, когда уходил. Грязный пластик, следы крема.
Ну что ж. Полтинник он хочет?
Я зашла в приложение Т-Банка. На счету было сорок две тысячи — всё, что осталось до зарплаты.
Я перевела Гене одну тысячу рублей. С комментарием: «На Супрастин. Остальное в суде получишь».
Через секунду телефон взорвался от звонков. Я просто выключила звук.
Пусть поорет. В Пироговке стены толстые, там таких много.
Я открыла окно. Воздух в Самаре к вечеру стал тяжелым, пахло гарью и пылью. Где-то вдалеке бахнул салют — свадьба, наверное, на «Ладье».
А у меня завтра — поездка к нотариусу. Только не к тому, которого Гена присмотрел. К нашему, участковому. Борису Николаевичу. Он папу тридцать лет знал.
Доверенность он собрался подписывать... Ну-ну.
Я села на табуретку прямо в прихожей. В темноте. И в первый раз за весь день улыбнулась.
Это ведь только начало.
Утро. В аптеке жара — хоть вешайся. Кондиционер в торговом зале сдох еще в среду, так что воздух стоял плотный, кислый. Пахло спиртом, пылью и какими-то залежалыми травами. Я стояла за кассой, протирала витрину. Пальцы липкие — разлила сироп шиповника, вытирать было некогда, очередь из бабушек за «Корвалолом» стояла до самых дверей. Противно.
Дверь звякнула. Резко так, с оттяжкой. Гена.
Ввалился, как хозяин. Пятна на шее еще остались, бурые такие, некрасивые, но рожа уже сияет. В руках — папка. Белая. Новая.
— Ну что, Оля? — Гена хлопнул ладонью по стеклу витрины. Монетки в лотке подпрыгнули. — Как спалось? Совесть не мучила, пока мы в «Пироговке» под капельницами задыхались?
Я молчала. Взяла тряпку, начала медленно тереть стекло прямо под его ладонью. Бейджик на халате съехал, давил в ключицу.
— Пятьдесят штук я жду до обеда, — он наклонился ближе, пахнуло перегаром и дешевым больничным антисептиком. — Оксана до сих пор говорить нормально не может, горло отекло. Врач сказал — чудом спасли. Ты понимаешь, на что ты встряла? Это покушение, дура. Намеренное отравление.
— Я тебе тысячу скинула, — сказала я, не поднимая глаз.
— Тысячу?! — Гена аж захлебнулся. — Ты мне издевательства эти брось! Короче. Я с нотариусом перетер. Утром в пансионат заехали. Мать подписала согласие на продажу. Всё.
Он вытащил из папки лист. Махнул перед моим носом. Печать синяя, подпись матери — кривая закорючка, дрожащая. Господи, она же имя свое через раз вспоминает, как он ее заставил...
— Завтра риелтор придет смотреть квартиру, — он убрал бумагу обратно. — Ты ключи гони. От верхнего замка и от общего тамбура. Прямо сейчас.
Я медленно полезла в карман халата. Достала связку. Старый брелок-собачка, облезлый совсем, без одного глаза.
— Вот, — я положила ключи на прилавок. — Забирай. Делай что хочешь. Я устала.
Гена сцапал ключи, аж глаза загорелись. Жадность — страшная штука, мозг выедает подчистую.
— То-то же, — он усмехнулся, поправил воротник рубашки. — Сразу бы так. А то «расписки», «суды»... Перебьешься. Твоя доля — миллиона полтора выйдет, если повезет. Купишь себе комнату в общаге на Безымянке.
Он развернулся и выскочил на улицу. Трамвай на Ново-Садовой как раз затормозил, скрежет металла по металлу — аж зубы заныли.
Я посмотрела ему вслед. Потом медленно вытащила из-под кассы свою синюю папку.
Гена думает, он победил. Он не знает, что доверенность от матери с деменцией — это его приговор. Борис Николаевич, наш старый семейный нотариус, еще вчера сказал: «Ольга, подпись недееспособного — это уголовка для всех участников. Пусть подписывает что хочет. Мы его на этой бумаге и прихлопнем».
Пора.
Я услышала их еще в общем тамбуре. Ключ долго царапал замочную скважину. Гена всё никак не мог попасть. Скрежет такой... аж в ушах закололо. Потом дверь наконец-то поддалась и грохнула об ограничитель.
В квартиру ввалились двое. Гена, красный, в какой-то нелепой светлой куртке — хотя на улице жара стоит, под тридцать. И женщина. Невысокая, в очках, с кожаной папкой подмышкой. Релтор. Наверное, Светлана.
— Заходи, проходи, — Гена махнул рукой, словно он тут уже всё продал. — Окна во двор, тихо. Самый центр Самары, считай.
Я сидела на кухне. На столе — та самая грязная чашка с соринкой. Я её специально не мыла. Пусть видят.
— О, ты дома? — Гена зашел на кухню, даже не разуваясь. На линолеуме сразу остались серые следы. — Собирайся давай. Светлана Николаевна сейчас всё отснимет, замеры сделает. Мы её за шесть пятьсот выставим. Уйдет за неделю.
Я медленно размешала сахар. Ложка звякнула о край чашки. Раз. Два.
— Грязновато тут, — Светлана Николаевна заглянула в кухню, брезгливо сморщив нос. — Ольга Петровна, вы бы посуду помыли. Лишний раз покупателя отпугнет.
— А я никуда не тороплюсь, — ответила я и посмотрела Светлане прямо в глаза. Пауза. — И продавать ничего не собираюсь.
Гена хохотнул. Коротко так, зло. Подошел к холодильнику, открыл его, посмотрел внутрь.
— Ты, кажется, забыла, — он достал бутылку воды, отхлебнул прямо из горлышка. — Доверенность у меня. Мать подписала. Всё. Ты тут на птичьих правах. Знай место!
Он бросил бутылку на стол. Она покатилась и упала на пол. Бульк-бульк-бульк. На лимонной клеенке расплылось пятно.
— Светлана Николаевна, — я встала. Колени затекли, суставы хрустнули. — Посмотрите вот на это.
Я протянула ей лист. Обычный А4. Только печать там была другая. Черная. И шапка — «Управление МВД по Самарской области».
— Что это? — Релтор взяла бумагу, поправила очки.
— Это уведомление о возбуждении уголовного дела, — я поправила рукав старой кофты. — По факту мошенничества. Статья сто пятьдесят девятая.
Гена замер. Медленно так повернул голову. Глаза выпучил.
— Какое еще дело? — голос у него сразу стал тихим. Тонким. — Ты что несешь? Мать сама... сама подписала!
— Сама? — я усмехнулась. — Гена, ты когда её в пансионат «Забота» засунул, ты хоть медкарту её смотрел? Там диагноз — «сосудистая деменция средней степени». Она не то что доверенность, она распоряжение на покупку хлеба подписывать не имеет права.
Я сделала шаг к нему. Гена попятился, уперся спиной в раковину. Там как раз посуда стояла, тарелки зазвенели.
— Нотариус... — пролепетал он. — Нотариус же заверил...
— Твой нотариус уже под следствием, — я переложила телефон с края стола в карман. — Денис, Ритин племянник, вчера до пяти утра лог-файлы в системе проверял. Доверенность твою отозвали. Прямо в реестре.
Светлана Николаевна аккуратно положила бумагу на стол. Шагнула к выходу.
— Геннадий Петрович, вы мне про проблемы с дееспособностью не говорили, — она уже обувалась в прихожей, быстро, нервно. — Я в такие игры не играю. До свидания.
Дверь захлопнулась. Тишина. Только трамвай на Ново-Садовой опять взвизгнул на повороте.
— Сука ты, Оля, — прошипел Гена. Его перекосило. — Ты меня под статью решила подвести? Из-за этой халупы? Да я тебя...
Он замахнулся. Рука тяжелая, красная.
— Вали, — сказала я. Тихо. Без крика. — Вали отсюда, пока Денис за тобой не приехал. Он сейчас в пансионате, показания снимает у дежурного врача. Про то, как ты мать «навещал» с бутылкой коньяка и бумажками.
Гена опустил руку. Плечи у него как-то сразу опали. Стал похож на мешок с мусором.
— И вот еще что, — я достала из синей папки вторую бумажку. Копию. — Посмотри на сумму. Три миллиона двести тысяч. Это твои расписки перед отцом. Под залог доли в этой квартире.
— Чего? — он моргнул. Часто-часто.
— Того, — я постучала пальцем по документу. — Отец оформил это как аванс в счет наследства. Официально. Через Бориса Николаевича. Твоя доля в этой квартире стоит ровно три миллиона. А долг — три двести. Ты мне еще двести тысяч должен остался.
Гена сел. Прямо на пол. На серые следы, которые сам же и принес.
— Двести тысяч... — повторил он. — Оль, ну... ну мы же свои люди. Оксанка в больнице... лекарства дорогие...
— Перебьешься, — отрезала я.
Я подошла к нему, взяла за воротник его светлой куртки. На куртке осталось жирное пятно от моих пальцев — я же стол терла, забыла помыть.
— Ключи на стол, — сказала я. — И чтобы я тебя больше здесь не видела. Никогда. Маму я заберу домой. А ты... ты иди в свою «Пироговку». К Оксане. Скажи ей, что торт был очень вкусный.
Он полез в карман. Трясущимися пальцами вытащил связку. Положил на линолеум. Брелок-собачка жалобно звякнул.
Гена поднялся. Сгорбился. Вышел в коридор, спотыкаясь о свои же кроссовки.
Я услышала, как он долго спускается по лестнице. Не стал ждать лифт.
Я вернулась на кухню. Подняла бутылку воды с пола. Вытерла пятно на клеенке сухой салфеткой. Тщательно так. Чтобы ни следа не осталось.
