Утро началось с громкого лая. Мария выглянула в окно и сердце сжалось от неясной тревоги. Мотоциклы с колясками. Это всегда было страшно до мурашек и холодеющих рук. После таких приездов вся деревня наполнялась криками, надрывным плачем и обязательно кого-то хоронили. Серо-зеленые фигуры рассыпались по улице, и собака соседа дяди Мити зашлась в бешеном треске — до хрипа, до клокотания.
— Мамка, — шепнула она, немея от страха. — Немцы.
Мать побелела. Схватила ее за плечо, прижала к себе, и она почувствовала, как мамины пальцы больно впились ей в плечо. Отец ушел на фронт в сорок первом, писем не было уже полгода. В доме остались они — мама, она, да трое младших: Нинка шести лет, Витька четырех, и крошка Леня, которому не было и двух.
— Выходи! — кричали по-русски, с жутким акцентом. — Выходи, или будем стрелять! Schnell!
Как они проворонили их приезд? Всегда кто-то обязательно караулил и половина деревни успевала спрятаться. Кто-то бежал в лес, кто-то в поле. Не успели, не успели. И теперь мама, всхлипывая, выволокла их из дома. Спрятаться негде, найдут, хуже будет. На улице уже стояли люди — человек тридцать, все молчат, будто воды в рот набрали. Леня захныкал, мать сунула ему соску. Нинка вцепилась в мамину юбку.
Маша знала, что нужно немцам и полицаям. Ох, эти тоже лютовали, будто бы не люди, а звери. Но корову увели давно, как и кур, свинью. Крохи съестного мама хранила так бережно, что даже дети не знали где. Одна надежда была на скудный урожай, но и она таяла как дым. Погруженная в эти размышления, она сама не заметила, как их пригнали в большой двор бабы Зины. Посреди него возвышалась наспех сколоченная виселица. Девочка в ужасе уставилась на петли, свисающие с перекладин и сглотнула вязкую слюну.
— Встать! Ruhig! Ruhig! — крикнул немецкий офицер. Они очень быстро научились отличать солдат от офицеров, многие из ее друзей даже разбирались в званиях. Лицо у него злое, глаза горели какой-то звериной яростью. — Ваши партизаны ночью убили трех наших солдат. За это мы убьем десять ваших.
Никто не ответил. Только бабушка Поля перекрестилась мелко-мелко, еле губами шевеля. Офицер медленно прошелся вдоль толпы, оценивая. Так пастух считает овец перед бойней. Остановился. Ткнул пальцем.
— Ты.
Соседка тетя Катя охнула.
— Ты. Ты. И ты. И ты.
Все это было похоже на дурной сон. Визжащих женщин грубо выволокли и моментально засунули голову в петли. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то еле слышно стонал. Она не поняла, сколько прошло времени. Мама с силой развернула ее, прижала вместе с другими детьми к себе.
Офицер снова прошел мимо ряда, наслаждаясь гнетущей тишиной. И снова стал тыкать пальцем в какой-то неестественно белой перчатке.
— Ты. Ты. И ты. И ты.
Пятый палец указал на нее.
— Нет, — прошептала её мама. — Это дети... Она ребенок...
Офицер только приподнял бровь, но этого было достаточно. К ним подскочили два солдата и моментально все решили. Один с силой ударил маму прикладом в лицо, а второй как щенка поволок её на висельницу.
Их поставили у столбов. Маша на секунду подумала, что это сон. Рядом стояла соседка, тетя Галя. Дрожала, что-то шептала. Нечеловеческий ужас окутал её, ей стало тяжело дышать. Солдаты накинули петли. Один читал что-то с листика, наверное, приговор. Все по закону, все четко. Она не слышала ни слова, только громкий звон в ушах.
Офицер махнул рукой и солдаты дернули веревки. Боль, страх, дикая паника. Она задыхалась, билась как рыба в сети, чувствуя кончиками пальцев землю. Перед глазами потемнело, звон в ушах стал невыносимым. Ещё секунда и все... Но тут раздался странный звук и она с силой грохнулась. Лежала на черной земле с оборванной веревкой на шее. Хрипела, хватала воздух ртом, как рыба на берегу. Рядом с ней дергались ноги тех, кому повезло меньше.
Тишина. По ногам струились теплые струйки. И потом — резкий галдеж. Солдаты заговорили по-немецки быстро-быстро. Один подбежал к ней, ударом ноги перевернул, посмотрел на веревку. Потом не снял и понес к офицеру. Тот равнодушно глянул.
— Снова вешать, господин обер-лейтенант? — спросил солдат, быстро осматривая ряд неподвижных тел. Кого снять, чтобы освободить место?
Офицер молчал. Маша чувствовала его взгляд, тяжёлый, задумчивый. Потом мужчина перевел взгляд на висящие тела — четверо раскачивались, будто чучела на огороде.
— Nein, — сказал он вдруг.
— Aber die Bestellung.
— Ich sagte nein. — Он вытащил портсигар, закурил. — Два раза вешать нельзя. Значит, это судьба.
Солдаты переглянулись.
— Es ist Schicksal.
Ее подняли с земли, поставили на ноги. Она шаталась от пережитого ужаса, глаза остекленели. Кровь из расцарапанной шеи текла по вороту платья.
— Мамка!
Бросилась к матери и с силой прижалась, плача. Та с трудом стояла на ногах, разбитые губы с трудом шевелились:
— Спасибо, Господи. Жива, жива. Спасибо, Господи...
После этого она прожила ещё полтора месяца. Потом лагерь. Туда их везли в товарном вагоне, как свиней. Ей не повезло, во время облавы она не успела убежать. И там начался ад, потому что жизнью это можно было назвать с трудом. Она не плакала. Она уже забыла, как это делается.
Она выжила. Не потому, что была сильной или умной. Просто кто-то свыше решил, что так надо. День за днем изматывающая работа, а из еды — баланда из брюквы. Холод, блохи, работа на каменоломне, где пальцы слипались от крови, а потом снова баланда, снова холод. Она научилась не замечать ничего, научилась таскать камни, которые были больше ее самой.
Иногда, по ночам, она вспоминала родную деревню. Жива ли мама, братья и сестра? Вспоминала, как они жили до этого ужаса, как она роптала, что мать заставляет ее работать в поле, ходить в ненавистную школу, доить корову. Она бы все на свете отдала, чтобы вернуться в то время. Но только ветер гулял между нар, и за проволокой лаяла овчарка.
PS: Это реальная история моей бабушки. Отец не вернулся с фронта. Про эти события она рассказывала мало, про лагерь совсем ничего. Когда все активно получали от Германии компенсацию, запретила детям даже думать об этом. Сказала, что ей не нужны эти грязные деньги. Она прожила тяжёлую жизнь, но воспитала достойно четверых детей. Война коснулась, к сожалению, всех...