Надежда Борисовна мыла полку над плитой — тряпкой по кафелю, не торопясь. Никуда и не надо было торопиться.
Четверг, начало шестого. Сын позвонит послезавтра. До тех пор — тишина.
Она поставила таз под мойку и пошла в прихожую за чистой тряпкой, когда телефон на холодильнике завибрировал.
Незнакомый номер. Екатеринбургский, но не из её записной книжки.
Она взяла трубку.
– Надежда Борисовна?
Голос молодой. Женский. Немного напряжённый — как у человека, который долго готовился к разговору и теперь боится сбиться.
– Да. Кто это?
– Меня зовут Катерина Серова. Простите, что без предупреждения. Вы были женой Константина Алексеевича Серова?
Надежда опустила тряпку на полку.
– Была. Его уже нет четыре года. А вы кто?
– Я его дочь, — сказала Катерина. От другой женщины.
Надежда не ответила. Она смотрела на кафельную полку с уксусом, солью и пачкой чая. Пачка стояла не там — сдвинулась немного, пока она мыла.
Дочь.
– Вы слышите меня? — спросила Катерина.
– Слышу, — сказала она. Голос вышел ровным. Это удивило её саму.
...
Они познакомились в восемьдесят девятом году, на танцах в Доме культуры машиностроителей. Надежда пришла с подружкой Галей просто так, делать было нечего, лето, воскресенье. Костя пригласил её на медляк: широкие плечи, аккуратный пробор, немного смущённый, хотя и делал вид что нет. Потом проводил до троллейбуса. Потом позвонил на следующий день.
Работала она тогда на ткацкой фабрике. Жила с матерью в двушке на Уралмаше. Он был мастером на заводе — серьёзный, немногословный, надёжный.
Надёжный. Вот слово, которое она говорила о нём подружкам.
Расписались через год. Родители с обеих сторон были довольны — тихо, спокойно, по-хорошему. На свадьбу надела белое платье с кружевным воротником, которое потом двадцать лет хранила на антресолях в пакете.
Первые пять лет она думала, что счастлива. Потом поняла, что просто спокойна. Разница небольшая, но есть.
Детей не было. Ни детей, ни разговоров об этом. Только однажды, в девяносто шестом, она сказала: Костя, может, пойдём к врачу? Он ответил коротко: не нужно.
Долго потом терзалась: почему не настояла. А после бросила. Ну бывает — устаёшь задавать вопросы, на которые нет ответа, и носишь их в себе тихонько, год за годом.
– Сколько вам лет, Катерина? — спросила она.
– Тридцать один.
Тридцать один год. Родилась в девяносто четвёртом, не иначе. Уже пять лет как замужем тогда была.
Надежда почувствовала в груди что-то тяжёлое — не боль, не злость, а что-то тупое и глубокое, как намокший матрас.
– Откуда вы взяли мой номер?
– В телефоне мамы. Она хранила. Как контакт — просто «Надя».
Просто «Надя». Та женщина держала номер под именем «Надя».
Надежда встала с табуретки и подошла к окну. Во дворе старик выгуливал спаниеля. Собака тянула поводок к луже, старик её останавливал.
...
Костя уезжал несколько раз в год. В командировку, к другу, на рыбалку. Иногда на два дня, иногда на три. Звонил раз в сутки: всё нормально, скоро буду. Привозил что-нибудь: мандарины из Тагила, духи в розовой коробочке, однажды кактус в горшочке с одним торчащим шипом.
Она никогда не ревновала. Ей казалось, что не к чему.
Или казалось, что не хочет знать.
Вот он сейчас стоит в коридоре — чёрно-белое фото на полке, молодой, пробор, немного смущённый взгляд. Она сама поставила его туда, когда разбирала его вещи.
– Ваша мама знала обо мне? — спросила она.
– Знала, — сказала Катерина. С первого дня. Он не скрывал, что женат. Она согласилась на такие условия.
– Согласилась, — повторила она.
– Да. Она говорила — я знала на что шла.
Она не нашла что ответить. Смотрела на двор — спаниель всё-таки залез в лужу, старик махнул рукой и отвернулся.
– Она вас попросила позвонить?
– Да. Мамы не стало — уже больше года. Когда совсем плохо стало, она рассказала мне.
Пауза.
– Она сказала: надо сказать его жене. Что он жил двумя жизнями. Что нечестно так было — ни по отношению к вам, ни к нам.
Надежда молчала.
– Мама была умная, — сказал голос в трубке. Она умела видеть вещи как они есть.
– Умная, — согласилась Надежда. Ваша мама.
И в голосе Катерины что-то надломилось — совсем чуть-чуть, как трещина в стекле, которую видно только на свету.
...
Думать было странно. Не больно — странно.
Двадцать два года она прожила с Костей бок о бок и не знала. Или знала? Были же моменты: вот тот, когда он сказал «не нужно» насчёт врача. Или то, как засыпал, повернувшись спиной, и она лежала и смотрела в потолок и гадала: о чём он там, что-то крутится в голове, а что именно — поди угадай. Объясняла сама себе: завод, деньги, намотался за день.
Не думала вот о чём.
Или не хотела думать?
– Он приезжал к вам? — спросила она.
– Несколько раз в год. Я думала, это дядя. Мама так говорила — дядя Костя из Екатеринбурга.
Дядя Костя из Екатеринбурга.
В Тагиле у него никогда не было никакого приятеля. Это стало ясно только сейчас. Приятели все здесь были, с завода. Он говорил: еду к Лёхе. Или: к Сашке. Надежда их никогда не видела — всё как-то не складывалось познакомиться.
– Он вас любил? — спросила она. И сама удивилась этому вопросу.
Катерина помолчала.
– Мама говорила — да. По-своему. Как мог.
– По-своему, — тихо повторила она.
– Он помогал деньгами. Каждый месяц. Мама работала, но он помогал. Мы не голодали. На день рождения приезжал — на мой. Сначала каждый год, потом реже. Последний раз, когда мне исполнилось двадцать пять.
Двадцать пять ей было в две тысячи девятнадцатом. Костя тогда уже сдавал — сердце давало о себе знать, врачи говорили беречься. Может, поэтому перестал ездить.
А может, просто устал.
– Вы ищете что-нибудь от меня? — спросила она прямо. Наследство, встречу, документы?
– Нет, — сказала Катерина сразу. Ничего. Только сказать. Мама просила: скажи.
– Она знала, что его не стало?
– Нет. Я не знала как вас найти, а потом узнала через знакомых. Мама к тому времени уже сама была плоха.
И Катерина тоже ничего не ведала. Ни о том, что он сдавал, ни о том, что всё уже позади.
Трое. Костя, та женщина и она. Рядом — и каждый сам по себе.
...
Во дворе старик с спаниелем ушли. Двор опустел. Только лужа осталась.
– Катерина, — произнесла она тихо. Вы на него похожи?
– Говорят, глаза похожи. Я не знаю, я его почти не помню.
– А фотографии у вас есть его?
– Одна. Старая.
Надежда подумала, что у неё фотографий полно. Целый альбом лежит на антресолях, рядом со свадебным платьем в пакете.
Но она пока не сказала этого вслух.
– Ладно, — она помолчала секунду. Мне надо обдумать. За один разговор всего не понять.
– Я не жду что вы поймёте, — сказала Катерина. Я просто выполнила мамину просьбу.
– Вы правильно сделали.
Сказала — и сама не поняла зачем сказала. Правильно сделала. Может, и правда правильно.
– Мой номер у вас есть, — сказала Катерина. Если захотите, звоните. Нет, пойму.
– Я перезвоню, — произнесла она. Не знаю когда. Но перезвоню.
Она нажала отбой. Положила телефон на стол.
Постояла немного. Руки в тряпке, тряпка сырая, за окном стемнело понемногу.
Потом прошла в коридор, взяла с полки фото — Костя молодой, чёрно-белое, потрёпанное по углам.
Посмотрела на него.
Всё то же лицо. Пробор. Немного смущённый взгляд, хотя и делал вид что нет.
Злится ли — не понимала. Что чувствует вообще, тоже не понимала.
Была Катерина — тридцать один год, без отца, без матери, со старой фотографией. И была Надежда: пятьдесят пять, одна, с целым альбомом на антресолях и розовой коробочкой от духов в ящике тумбочки.
А Кости уже не было.
Она поставила фото обратно. Пошла домывать полку.
...
До сих пор не знаю, правильно ли я сказала тогда «перезвоню». Может, надо было сразу спросить всё — как они жили, похожа ли она на него, что там вообще было. А может, надо было сказать иначе: мне это не нужно, у каждого своя жизнь, живите дальше.
Вот если бы вам в обычный четверг, в начале шестого, когда вы моете полку над плитой — позвонили и сказали такое. Вы бы взяли трубку второй раз?
Напишите мне в комментариях. Мне правда важно, я каждое слово читаю. И если вам близки такие истории, где нет правых и нет виноватых, а только люди и их жизни — подписывайтесь.