Николай Семёнович узнал номер сразу, хотя давно удалил его из телефона.
Руки чуть дрогнули. Он поставил кружку на стол, дал телефону прозвонить ещё раз, потом взял трубку.
— Алло.
— Это Денис, — сказал голос. — Если занят — перезвони.
Не «папа, это я». Просто — Денис. Как чужому человеку, у которого нет особых причин радоваться этому звонку. Николай Семёнович почувствовал что-то острое под ребром и сказал спокойно:
— Не занят. Слушаю.
Денис помолчал секунду.
— Мне надо кое-что отдать. Можешь завтра быть дома?
— Могу.
— Ладно. Приеду после обеда.
И всё. Трубку положил первым.
Николай Семёнович долго сидел за столом, смотрел в окно. За стеклом шёл обычный майский дождь — негромкий, деловитый, без всякой лирики. Он думал о том, что семь лет — это очень конкретный срок. Семь лет он не видел сына живым, не на фотографиях, не в чужих пересказах. Семь лет — это когда мальчику было двадцать три, а теперь ему тридцать. И что-то в нём уже наверняка изменилось так, что Николай Семёнович не узнает с первого взгляда.
Он и сам изменился. Только в другую сторону.
Раньше он был человеком, у которого всегда было правило. На любой случай — правило. Как надо жить, как надо учиться, как надо выбирать профессию, куда идти после института и на ком жениться. Он искренне считал, что забота — это когда говоришь человеку, как правильно. Что правила и есть любовь, просто любовь взрослая, без лишней сентиментальности.
Денис с этим не соглашался с шестнадцати лет.
А в двадцать три, когда бросил юридический и сказал, что будет делать мебель руками, Николай Семёнович сказал такое, что сын собрал вещи в тот же день.
Потом были редкие звонки — через мать, через общих знакомых. Потом не стало матери. Потом стало совсем тихо.
Николай Семёнович мыл посуду, ходил на работу, читал книги, иногда смотрел что-то по телевизору. Всё это называлось жизнью. Но он давно понял: это скорее её имитация — аккуратная, безболезненная, пустая.
На следующий день Денис приехал в половину третьего.
Николай Семёнович открыл дверь и увидел взрослого мужчину — широкого в плечах, с рабочими руками, с короткой стрижкой и усталым лицом, которое было одновременно чужим и очень знакомым. Как своя старая фотография, найденная в чужом альбоме.
— Заходи, — сказал Николай Семёнович.
Денис зашёл, огляделся быстро, молча. Достал из сумки деревянную шкатулку — небольшую, тёмную, с простым замком.
— Мамины письма, — сказал он. — Нашёл при переезде. Решил, что они должны быть у тебя.
Николай Семёнович взял шкатулку обеими руками. Она была тяжелее, чем ожидал.
— Спасибо, — сказал он.
Повисло молчание. Денис стоял у двери, явно собираясь уходить. Но что-то не уходил.
— Чай будешь? — спросил Николай Семёнович.
Сын посмотрел на него. Долго.
— Буду.
Они сели за тот же стол, за которым сидели всегда — отец с одной стороны, сын с другой.
Николай Семёнович налил чай, поставил перед сыном сахар, потом хотел сказать что-то правильное и важное. Что-то, что объяснило бы сразу и семь лет, и тот разговор, и всё, что было до и после. Но слова не находились. Все они казались или слишком большими, или слишком поздними.
— Ты делаешь мебель? — спросил он наконец.
— Да.
— Хорошо получается?
Денис слегка усмехнулся — без насмешки, без злости.
— Хорошо. Заказы есть. Мастерская своя.
— Я рад.
Сын поднял на него глаза.
— Правда?
— Правда, — сказал Николай Семёнович просто. — Я тогда был неправ. Это не оправдание и не просьба что-то вернуть. Просто факт.
Денис ничего не ответил. Но и не встал, не взял куртку, не попрощался. Просто сидел с кружкой, смотрел в стол.
За окном дождь кончился. Стало светлее.
— У тебя есть кто-нибудь? — спросил Денис через минуту.
— В смысле?
— Ну, не один живёшь?
— Один.
Сын кивнул.
— Я тоже пока один.
И в этих двух словах — «пока один» — было что-то очень человеческое. Не жалоба, не признание, просто маленькая правда, которую говорят только своим.
Николай Семёнович посмотрел на сына и подумал, что в тридцать лет у человека уже есть своя жизнь, и она сложилась без него. Не вопреки — просто так получилось. И ему уже не переделать прошлое, не вернуть те годы, не сказать то, что надо было сказать раньше.
Но прямо сейчас они пьют чай за одним столом.
И это — не мало.
— Приедешь как-нибудь? — спросил он, когда Денис уже надевал куртку.
Сын застегнул молнию, подумал секунду.
— Приеду, — сказал он. — Если позвонишь.
Николай Семёнович кивнул.
— Позвоню.
Дверь закрылась тихо. Он стоял в прихожей с шкатулкой в руках и думал, что семь лет — очень большой срок. Но иногда достаточно одного правильного звонка, чтобы начать считать заново.
