Апрель 2026 года. Мама умерла в воскресенье, а в четверг Римма Сергеевна всё ещё стояла в её прихожей и не знала, с чего начать.
Три картонные коробки лежали у стены нераспакованными. Она привезла их ещё в понедельник, потому что надо же было что-то делать. А потом просто ходила по комнатам.
Соседка сказала: начни с одежды, это проще всего. Одежду Римма убрала за полдня. Потом были книги, папки, коробочки, в которых мама хранила всякое, чеки на технику двадцатилетней давности, открытки от учеников, пуговицы в жестяной банке из-под монпансье.
Один из ящиков письменного стола был полон. Римма выдвинула его, посмотрела и задвинула обратно.
Под кроватью стояла картонная коробка из-под обуви. Тяжёлая. Римма вытащила её, поставила на стол и открыла.
Там были журналы.
Не «Работница» или «Здоровье». Классные журналы из школы. Несколько штук, лет за разные. Плотные, с красными тканевыми обложками, с проволочными скрепками сбоку. На корешках, маминой рукой, год и класс.
Семьдесят третий. Семьдесят пятый. Семьдесят седьмой.
Римма взяла тот, что за семьдесят седьмой.
В учительской
В октябре семьдесят седьмого Римма была школьницей младших классов. Она ходила в другую школу, не мамину. Маму видела утром за завтраком и вечером, когда та возвращалась с тетрадями.
Но один раз, помнится, пришла к маме в школу.
Был конец октября. В стране как раз шло принятие новой Конституции, в школах вешали стенды, проводили классные часы. Мама попросила папу привезти Римму прямо к школе: у самой не было времени ехать домой.
Школа оказалась другой, не такой, как у Риммы. Большая, кирпичная. У забора стояли двое «Жигулей», один серый, один синий. В длинных коридорах пахло хлоркой и чем-то деревянным, почти сладким. На стенах висели плакаты: «60 лет Великого Октября», «Советская Конституция — конституция развитого социализма». В холле стоял бюст на тумбочке. Из репродуктора в конце коридора шли новости, но тихо, не для детей, а фоном, для учителей.
Папа довёл Римму до учительской, постучал в дверь и ушёл. На пальто у Риммы был значок октябрёнка, звёздочкой с Лениным, и она всю дорогу его теребила.
— Жди здесь, мама освободится, — выглянула женщина в очках. — Есть чем заняться?
— Есть.
Но Римма не пошла на диванчик у стены. Встала у двери и смотрела в щель.
Учительская оказалась большой тесноватой комнатой с длинным столом посередине. Шкаф с журналами. Узкие окна, форточка нараспашку. На подоконнике графин с водой. Запах мела и чьих-то духов, тяжёлых, не маминых.
Мамы за столом не было. Она стояла у доски в дальнем конце и что-то объясняла молодой учительнице с перьевой ручкой в руках. Та слушала и кивала. На столе рядом с ней лежала промокашка, сложенная вчетверо, и учебник «Родная речь» с закладкой из газеты.
Мама в школе была другой. Это Римма заметила сразу.
Дома мама ходила в мягком свитере. Разговаривала нараспев. Называла её «Риммочка» или просто «дочь». Иногда «Рим», если устала.
Здесь она была в коричневом костюме с белым воротничком. Волосы убраны. Стояла прямо и говорила чётко. Жест у неё тоже был другим, не тот, которым она указывала на невымытую тарелку, а другой, строгий.
— Галина Ивановна, — окликнула её молодая учительница из угла стола, — вы брали красную ручку?
— На доске оставила, — не оборачиваясь, ответила мама.
Галина Ивановна. Это было странно. Как будто обращались к маме, но не к той.
Другая женщина
Потом мама увидела её в щели двери.
— Заходи, — сказала она. — Что стоишь.
Римма зашла. Мама посмотрела на неё, не как дома, а как смотришь на человека, которому сейчас объяснят порядок вещей, и снова обернулась к молодой учительнице:
— Так вот, с Соколовым надо отдельно. Он всё понимает, просто ленится.
Молодая учительница кивнула и что-то записала. Римма присела на свободный стул и стала смотреть.
Взрослые говорили про Соколова и про Петрову, у которой проблема с падежами. Мама перелистывала журнал с красной обложкой, говорила ровно, без лишних слов. Никто не обращал на Римму внимания, и она сидела тихо.
— Мам, — негромко спросила она. — Тебя в школе боятся?
Мама поставила точку в тетради и подняла голову.
— Не боятся. Уважают. Это разные вещи.
— А в чём разница?
Мама подумала.
— Когда боятся — не спрашивают. Когда уважают — спрашивают.
Она снова опустила голову к тетради. Разговор закончился.
Потом они ехали домой на троллейбусе. Мама несла сумку с тетрадями и молчала. Римма смотрела в окно на мокрый асфальт, на жёлтые фонари, на витрины гастронома у остановки. Думала о том, что коллеги называют маму по имени и отчеству. Что мама в коричневом костюме с белым воротничком и мама в мягком свитере дома, это как будто разные люди.
Тогда это казалось просто интересным. Потом, забылось. Сегодня, прошло сорок лет с лишним.
Пятый «А»
Журнал за семьдесят седьмой год. Первая страница, мамин почерк, уверенный и немного наклонный: «Галина Ивановна Борисова, 5А класс, 1977 год».
Не мама. Галина Ивановна.
Римма перелистнула. Страница со списком. Столбик фамилий по алфавиту. Соколов А. Петрова Л. Ещё двадцать пять фамилий подряд. Рядом с некоторыми, красная четвёрка. Рядом с другими, пятёрка с нажимом.
Пустая клеточка там, где пропуск.
На некоторых страницах у мамы были пометки на полях. «Не отпускать без записки». «Позвонить родителям». Один раз просто: «Молодец».
Молодец. Кому? Соколову? Петровой с падежами?
Невозможно было знать. Мама этого уже не расскажет.
За окном был апрельский вечер. Во дворе играли дети. Где-то хлопнула дверца машины. Римма сидела на краю маминой кровати с журналом на коленях.
Соколов. Петрова. Двадцать пять других.
Для них она была Галиной Ивановной, сорок лет. Целая жизнь, параллельная, которую Римма почти не видела. Женщина в коричневом костюме с красной ручкой и журналом. Женщина, у которой был свой Соколов, которого надо было вытащить, и своя Петрова с падежами, и своя пометка «молодец» на полях. А дома она снимала костюм, надевала свитер и становилась мамой. И Римма никогда особо не расспрашивала про школу: мама всегда говорила «устала» и шла проверять тетради.
Римма закрыла журнал. Положила его на стол отдельно, не в коробку.
Остальные разберёт завтра. Этот, не сейчас.
Открывали ли вы когда-нибудь что-то из вещей родителей и видели их совсем другими, не такими, какими знали? Мне кажется, у каждой из нас есть этот момент: мама была человеком задолго до того, как стала мамой. Я пишу про таких людей, тех, кого мы знали всю жизнь, но не до конца. Подпишитесь, если близко.