Родственники с её стороны расселись за столом, как жюри на конкурсе, который я заведомо проиграл. Мать Оли, Антонина Борисовна, поправляла янтарные бусы и поглядывала на меня с той особой снисходительностью, которую обычно приберегают для официантов, перепутавших блюда.
Её младшая сестра, тётя Лара, уже третий раз пересчитывала бутылки с минеральной водой, будто мы собрались не помолвку отмечать, а открывать филиал ресторана. Дядя Женя, грузный, с одышкой, молча изучал салфетку.
Оля сияла. Вернее, сияло её платье бежевого цвета, взятое напрокат в салоне на Ленинском. Сама Оля смотрела на меня странно – как на собаку, которая научилась ходить на задних лапах и теперь ждёт сахарную косточку. Мол, смотри, чего я добился, заполучив её.
Я тогда ещё уговаривал себя: просто нервничает. У неё сложный характер, она творческая натура – занимается организацией выездных корпоративов, там стресс постоянный. Но когда она подняла бокал с соком и заговорила, уговаривать себя стало нечем.
– Знаете, – Оля обвела взглядом своих, – я долго думала, стоит ли вообще всё это затевать.
Тётя Лара вскинулась и тут же осеклась, поймав взгляд Антонины Борисовны. Дядя Женя отложил салфетку. Я держал Олю за руку и вдруг почувствовал, какая она холодная. Не прохладная – ледяная, как дверная ручка в тамбуре электрички зимой.
– Слава у нас, прямо скажем, не принц, – Оля усмехнулась, и эта усмешка полоснула меня по глазам. – Очкарик мой вечно в своём компьютере, с людьми общаться не умеет. Но вы же понимаете – разработчики сейчас на вес золота. Так что, – она картинно вздохнула, – ты должен радоваться, что я согласилась выйти за тебя замуж.
Повисла тишина. Не та драматическая, когда герои обмениваются многозначительными взглядами. А обычная, неловкая, как застрявший в горле кусок непрожаренного мяса.
Я смотрел на Олю и видел чужого человека.
Два года. Два года мы были вместе. Я познакомился с ней на соревнованиях по ориентированию в Можайске – я тогда помогал с оцифровкой маршрутов, а она координировала питание для участников.
Подошла сама, спросила что-то. Слово за слово, вечером сидели у костра, она смеялась моим глупым шуткам про координатные сетки.
Мне тогда казалось – вот оно. В тридцать пять лет, когда уже свыкся с мыслью, что твоя единственная постоянная спутница – это бессонница из-за дедлайнов, вдруг встречаешь ту, кому интересны твои занудные рассказы.
Теперь я смотрел на неё и слышал: 'очкарик', 'не принц', 'радоваться, что согласилась'.
– Оль, – сказал я тихо, почти ласково. – А что значит «с такими данными»?
– Ну а что? – она передёрнула плечами. – Сам подумай. Тебе тридцать пять, ты всю жизнь в компьютере. Из развлечений – вылазки с картой раз в полгода. Одеваешься... ну, скажем так, практично. Кто на тебя посмотрит?
Антонина Борисовна одобрительно кивала, и этот кивок был страшнее Олиных слов. Мать одобряла. Для неё это был не скандал, не бестактность – это была норма жизни. Так у них в семье было принято: оценивать людей по тому, что с них можно взять.
– А я, между прочим, от Серёжи Завьялова ушла, – Оля обернулась к тёте Ларе, словно та не знала этой истории. – Красивый, как с обложки. Только зарабатывал копейки, перебивался от заказа до заказа. И поговорить с ним не о чем – за внешностью пусто. А Слава… – она небрежно махнула в мою сторону, – Слава хоть зарабатывает хорошо. И квартира своя. Не съёмная, заметьте.
Она говорила обо мне как о выгодном вложении. Как о подержанной иномарке в хорошей комплектации – да, пробег большой, да, вид так себе, зато движок надёжный.
– Ты ещё забыла сказать, что я накопил на первый взнос за полтора года, – произнёс я ровным голосом.
Оля не заметила стали в моём тоне.
– Ну накопил, молодец, – отмахнулась она. – Я же и говорю – есть за что ухватиться.
Дядя Женя вдруг хмыкнул. Я перехватил его взгляд – усталый, понимающий. Он-то знал, что такое жить с женщинами этой семьи. Наверняка его самого годами взвешивали на весах полезности.
– Оля, – я выпустил её руку. – А когда ты говорила, что любишь меня, ты что имела в виду? Что я удобный? Что надёжный?
Она нахмурилась. Красивые, тщательно прорисованные брови сошлись к переносице.
– Слав, ну ты чего? При гостях-то.
– Нет-нет, продолжай. Ты же начала. Давай до конца. Расскажи всем, как ты меня за глаза называешь. «Очкарик», кажется? Давай, скажи.
Оля побледнела и тут же пошла пятнами. Антонина Борисовна подалась вперёд, но я не дал ей вставить ни слова.
– Я думал, мы любим друг друга, – сказал я, глядя только на неё. Остальные перестали существовать. – Я думал, мы строим общее будущее. А ты меня, выходит, оценивала. Как на аукционе. Лот номер тридцать пять – разработчик с квартирой, небольшой дефект в виде близорукости, но торг уместен.
– Слава, прекрати истерику, – процедила Оля.
Но это не было истерикой. Во мне что-то остановилось. Как будто фоновая программа, которая годами работала, тихо жужжала и потребляла ресурсы, вдруг завершилась. И стало удивительно легко. Чистая оперативная память.
Я помню каждую секунду того, что произошло дальше, в деталях, словно раскадровку.
Моя левая рука легла на правую. Пальцы нащупали кольцо – серебро с тёмными разводами, я специально заказывал его у мастера с Урала. Оля тогда сказала, что ей нравится, хотя, наверное, просто подсчитала стоимость. Кольцо сидело плотно, но снялось удивительно легко, будто само ждало этого момента.
Я положил его на скатерть, между тарелкой с нетронутым салатом и бокалом недопитого сока. Серебро на белом льне смотрелось как застывшая капля. Или как точка в конце документа, который ты наконец закрыл без сохранения.
– Слава, ты что делаешь? – голос Оли дал трещину.
Я встал. Стул отъехал назад, издав звук, который резанул по нервам всем присутствующим.
– Исправляю ошибку в коде.
Антонина Борисовна ахнула. Тётя Лара замерла, прижав салфетку к губам. Дядя Женя смотрел на меня с выражением, которое я бы назвал уважением. Коротким, мужским, без слов.
– Ты не посмеешь, – прошептала Оля. – Ты не можешь. Мы два года... Ты просто психанул! Ты же сам потом пожалеешь!
– О чём? – я поправил очки. Действительно поправил, тем самым жестом, который она ненавидела и называла «деревенский ботаник так делает». – О том, что не женился на женщине, для которой я – инвестиционный портфель с опцией «раз в год вывезти на природу»? Нет, Оль. Не пожалею.
– Да кому ты нужен! – выкрикнула она, теряя самообладание. – Кому ты нужен со своим кодингом, со своими нелепыми картами, со своей... своей...
– Со своей самооценкой? – подсказал я.
Антонина Борисовна поднялась, загораживая дочь, как наседка, защищающая цыплёнка от коршуна.
– Молодой человек, вы ведёте себя неприемлемо! Мы пришли разделить радость...
– Антонина Борисовна, – я посмотрел на неё в упор, – радость – это когда двое хотят быть вместе. А у вас тут – сделка. Причём невыгодная. Для меня.
Я взял со спинки стула куртку, которую до этого аккуратно повесил, потому что Оля учила меня «вести себя прилично». Зачем я вообще вешал? Моя куртка, могу бросить куда захочу.
– Слава, последний раз предупреждаю, – голос Оли сорвался на визг. – Если ты сейчас уйдёшь, обратно не приму.
Я рассмеялся. Честное слово, я не хотел её обидеть ещё сильнее, но этот смех вырвался сам, лёгкий, как пар из чайника.
– А кто сказал, что я попрошусь обратно?
И пошёл к выходу. Шёл и считал шаги, как когда-то учили на ориентировании – раз-два-три, фиксируй направление, не оглядывайся. За спиной нарастал гул голосов – Оля что-то кричала, Антонина Борисовна вторила ей, тётя Лара причитала, а дядя Женя, кажется, молчал. Я не оглянулся ни разу.
Лифт не работал – вечная беда этого ресторана на шестом этаже бывшего НИИ. Пошёл пешком по лестнице, и каждый шаг вниз отдавался не болью, а распрямлением.
Как долго я ходил, сгорбившись под весом её ожиданий? Она хотела, чтобы я был более модным, более светским, чтобы водил её на мероприятия, где собираются «нужные люди», чтобы бросил свои нелепые вылазки с ориентированием и занялся чем-то престижным.
Например, перешёл в управление данными в крупный логистический холдинг – у неё там знакомый работал, обещал пристроить.
А я хотел просто писать код. И иногда – выбираться в лес с ландшафтной картой и цифровым компасом. Один. Или с кем-то, кому тоже интересно читать рельеф, а не оценивать, сколько на этом рельефе можно заработать.
На улице было сыро и светло – начало апреля в Москве. Я стоял, смотрел на проезжающие машины и чувствовал себя странно. Как будто с плеч сняли не просто Олю, а целый пласт чужой жизни, которую я пытался примерить на себя, как плохо скроенный костюм.
Жал в плечах, морщил на спине, а я всё твердил – разношу, привыкну, зато буду как все женатые мужики.
Телефон завибрировал. Оля. Сбросил. Вибрирует снова – сообщение. Прочитал из чистого любопытства.
«Ты пожалеешь. Я тебе этого никогда не прощу. Ты меня опозорил.»
Написал в ответ ровно два слова: «Не пожалею». И заблокировал контакт.
Потом нашёл чат с Сашей, другом ещё с первого курса института водного транспорта. Он когда-то ушёл в координацию речных маршрутов, развёлся три года назад и говорил мне тогда: «Слав, если тебя не ценят – уходи. Ценность не доказывают.»
Я тогда кивал и оставался с Олей. Потому что боялся одиночества, потому что в тридцать пять, когда лысина уже намечается, а лучшие годы прошли за монитором, – кто ещё на тебя посмотрит? Её слова.
'Саша, я расстался с Олей. Прямо на помолвке.'
'Ого. Ты как?'
'Отлично. Завтра на ориентирование едем? Давно не был.'
'В семь утра у Киевского. Не проспи.'
Я убрал телефон. Вечернее небо над Москвой было глубокого синего цвета, с редкими огнями самолётов. Надо ехать домой, в свою квартиру, купленную в ипотеку в Марьино два года назад, когда мы только начали встречаться, не хотелось.
Там ещё осталось её присутствие, попытки переделать моё жильё под свои стандарты. Но ничего. Проветрю. Переставлю мебель. Оставлю только то, что нравится мне.
Теперь, спустя полгода, я вспоминаю тот вечер уже без злости. К Оле – ничего личного. Она такая, какая есть – её вылепила мать, слепили подруги, слепила индустрия, в которой ценность женщины измеряется статусом её мужчины.
Она не могла по-другому. Но и я не мог по-другому. Одно дело – прощать слабости, и совсем другое – принимать отношение к себе как к статье расходов, которая обязана отрабатывать кредит доверия.
Иногда посреди ночи приходит мысль: сколько ещё мужчин сейчас сидят за такими же столами, слушают такие же речи про 'ботаников' и 'не принцев' – и остаются?
Кивают, улыбаются, надевают кольцо, уговаривают себя, что всё нормально, что это просто нервы перед помолвкой, что она не со зла, что у всех так? Я не знаю ответа. Но внутри я желаю каждому из них однажды подняться и уйти. Прямо во время ужина. Прямо при родственниках. И не оглянуться на лестнице.