Мне неоднократно доводилось слышать, как приятели называли моего отчима «аленем» — дескать, в качестве шутки, ой, до чего же забавно. Подобное происходило в те моменты, когда я отправлялась с ним куда-нибудь наедине и нам попадались по дороге его друзья. Он сжимал мою пятилетнюю ладошку, а я скрывалась за его спиной от насмешливых взглядов тех людей. Я была не в силах осознать, из-за чего они дали ему такое прозвище, и уж тем более оставалось загадкой, какое отношение это имеет ко мне.
— Дядя Юра, с какой стати они твердят, будто ты олень?
— Просто они круглые болваны, Настюш — ответил мне отчим после небольшой паузы и постарался перевести разговор на другую тему: — Секундочку! А мы не позабыли твои чешки для занятий танцами?
— Нет, лежат в рюкзаке. А это из-за меня? Ну, то, что ты "алень"?
Я быстро перебирала ножками за ним по тротуару, который тянулся вдоль длинной панельной многоэтажки нашего квартала. Первый снежок подтаивал, под подошвами хлюпала слякоть, и я уже начинала покрываться испариной.
— Н-не совсем, здесь замешана твоя мама. Понимаешь, существовало одно предание в Древней Элладе про юного охотника и богиню Артемиду. Однажды на охоте тот парень застал богиню за купанием в реке и моментально воспылал к ней любовью. Он затаился и принялся следить за ней, а богиня его заметила, рассердилась не на шутку и обернула в оленя.
— А потом она его простила и тоже полюбила?
— Нет. Юноша в облике оленя вернулся к своим спутникам и был тут же растерзан на куски собственными охотничьими псами.
— Что-то тут мне непонятно... — почесала я в раздумье подбородок. Мы уже дошли до светофора у пешеходного перехода и стояли в ожидании зелёного сигнала.
— Короче говоря, если в наши дни мужчина влюбляется в очень привлекательную женщину и начинает с ней совместную жизнь... — неуверенно пролепетал отчим.
— Такую красивую, словно богиня?
— Именно. Так вот таких людей и величают оленями.
— Ааааа... Выходит, моя мама невероятно красивая?
Любой ребёнок обязан считать собственную мать самой прекрасной на свете, но я невольно припомнила ухоженную маму Костика из нашей группы в детском саду... Вот где была настоящая красавица с обложки глянцевого журнала. А моя мама являлась просто очень симпатичной, и то обстоятельство, что дядя Юра находит её красивой, стало для меня настоящим откровением.
— Безусловно, красавица, — с непоколебимой уверенностью подтвердил отчим.
Истинный смысл слова «алень» применительно к мужчинам я узнала примерно через десять лет. Если кратко, то «алень» — это такой человек, которого женщина водит за ниточку, бессовестно ему изменяя, такому правильному и сговорчивому, либо тот, кто женится на даме с детьми и, будто последний рогоносец, растит чужих «прицепов», как кровных. Мой отчим, как вы уже догадались, принадлежал ко второй категории "аленей".
Он был безусловно хорошим человеком, однако я его не любила. Точнее будет выразиться иначе: я не питала к нему ни антипатии, ни отвращения, просто у меня не возникало по отношению к нему сколько-нибудь глубоких дочерних чувств, моя душа к нему не стремилась, я не испытывала потребности в его присутствии. Есть он — замечательно, нет — и бог с ним. А он был, и надо отдать ему должное, он очень старался стать для меня полноценным отцом: уважал моё мнение, водил меня в секции и кружки, играл со мной, покупал игрушки… Со стороны никто бы ни за что не догадался, что мы не связаны кровным родством.
Через полтора года нашей общей жизни я в первый раз назвала его папой. Всё вышло естественно, само собой… Мы с мамой разбирали покупки, сделанные к школе — меня готовили в первый класс, — и мать внезапно обнаружила среди этих вещей стопку дорогих и очень красивых тетрадей.
— А это зачем? Я же велела купить самые обычные.
— Это я виновата, мамочка. Упросила папу, не сердись. Посмотри, какие там чудесные котики на обложках!
Отчим в это время сидел рядом на диване и смотрел телевизор. Он замер. Мама тоже словно окаменела — её слух резануло это новое слово — «папа». Она сглотнула и покосилась в его сторону.
— А ты поблагодарила?
— Спасибо, папочка! — радостно выкрикнула я отчиму, сияя от счастья.
Отчим посмотрел на меня очень странным взглядом, будто я произнесла какое-то неприличное слово. Он едва заметно кивнул, и его глаза заблестели. Честное слово, он чуть не прослезился, и чтобы спрятать эту слабость, положил пульт на место, поднялся и вышел в соседнюю комнату. Мама порозовела лицом и последовала за ним. Я навострила уши. Донеслись слова:
— Юра, ну что ты? Вот уж никак не думала, что ты до такой степени чувствителен! Видишь, в конце концов она тебя и полюбила. Тебя просто невозможно не любить.
Полюбила! Что это ещё за игра такая в «любилки»? На улице я только и слышала от сверстников: «Настюха, какой же у тебя папа замечательный!», «Настя, ну как тебе повезло с папой!» Ладно, решила я про себя, пусть будет папой. Ведь надо же как-то кого-то называть!
Я всегда отлично знала, что у меня есть биологический отец. Я помнила его. Он ушёл к другой женщине, когда мне едва исполнилось четыре года. Как же он меня обожал! Его никогда ничего не смущало! Он мог запросто закинуть меня себе на спину и носиться по всей квартире с кружениями, он мог повалить меня на пол и начать расцеловывать, но не в том смысле, который вы могли подумать, а выпуская воздух изо рта прямо мне в живот и издавая при этом не самые приличные звуки… Он называл меня своей глупышкой и снимал с деревьев, мы вместе смотрели мультфильмы, и я красила его детской косметикой… А потом он ушёл, и стало тоскливо и печально, и он больше никогда не появлялся, он переехал в другую область к своей новой жене, и мама судилась с ним из-за алиментов и квартиры, и дарила мне подарки от его имени, хотя я догадывалась, а позже выяснила окончательно, что она покупала их сама. Отец не просил присылать ему мои фотографии, отец вообще никогда мне не звонил. Я искала виновников: мать, его новую супругу, кого угодно, только не его самого. Я была готова в любую минуту простить его, но он не возвращался, не возвращался, он забыл про меня, забыл, забыл, забыл, он вычеркнул меня из своей собственной жизни!
Шло время, и мне становилось всё труднее и труднее воспроизводить в памяти его глаза и улыбку. Я забывала его голос, его смех и его любимые словечки. Какого оттенка были его волосы? Карие или голубые у него глаза? Мама говорит, что я унаследовала глаза от папы — значит, карие… А ресницы? Какими были его ресницы? Мать уничтожила все снимки, она вырезала его из фотографий, обрезала края, уцелела только одна, где он держит на руках новорожденную меня, наклонившись и улыбаясь, — на ней совершенно ничего невозможно разглядеть, кроме носа с горбинкой и волос то ли тёмно-русого, то ли каштанового цвета, и я не стану уточнять у мамы подробности, потому что она до сих пор люто ненавидит моего отца.
Отчим — совсем другой. Он никогда не позволит себе лишнего в общении со мной. Он замкнут и неразговорчив. Но при этом он добрый. У него в кармане постоянно лежит пакетик кошачьего корма, и если нам на улице встречался бездомный кот, он непременно будет накормлен. Отчим старался наладить со мной душевный контакт, но это часто получалось как-то неловко, искусственно, и нам обоим бывало очень неудобно.
Когда мне исполнилось десять лет, у нас родился младший брат. Я отошла на второй план. Вот тут он проявил себя настоящим отцом, его уже ничего не смущало! Помню, они втроём тискаются на диване, а для меня места не остаётся, я сижу на полу, грызу сухарики и слушаю их нежности, и я как будто лишняя на этом празднике жизни, чужеродная, посторонняя, колючая… И никто даже не догадывался, насколько мне было больно и горько. «Ты же уже взрослая, а он у нас маленький, ты только посмотри, какой он сладенький, ах ты мой малипусичек!» — так мама отвечала на мои обиды. Да, я большая, мне почти двенадцать, но я ещё ребёнок, не стоит так рано списывать меня со счетов!
Когда я превратилась в подростка, я показала им, где раки зимуют, а также подарила им усыпанное бриллиантами небо… Я примкнула к неформалам, соорудила на голове настоящий хаос, проколола уши, язык и пупок, а при виде моего парня бабушки у подъезда начинали креститься и тут же замолкали. Танцы и учёбу я забросила, домашние задания не делала, принялась слушать музыку на полную громкость, ни с чьим мнением не считаясь, и если мать или отчим пытались завести со мной разговор, я затыкала уши наушниками и смотрела в одну точку, делая вид, будто их не существует в природе. Не существует никого, кроме меня — непонятой, брошенной, никому по сути не нужной… Я стала уходить из дома, ночевала у приятелей и в подъездах, а отчим разыскивал меня до самого раннего утра, и иногда находил на лестничных клетках, а потом, не выспавшись, отправлялся на работу, а мне было совершенно всё равно, я упиралась, когда он тащил меня за руку домой, и выкрикивала несправедливые слова, сотрясая голубоватый утренний воздух:
— Ты мне вовсе не отец! Ты не имеешь права мною командовать! Отпусти сейчас же! Ненавижу тебя! Иди, обнимайся со своим сыночком! Только его ты любишь по-настоящему, не надо притворяться, что я тебе не безразлична!
«Ты мне не папа! Ты для меня никто!» — не проходило и семи дней, чтобы я не выкрикнула ему в глаза эти ужасные слова.
Как он только выносил меня? Где он брал силы, чтобы с достоинством пережить тот трудный период? Разве это не любовь была? Только настоящее чувство может быть таким всепрощающим…
К началу десятого класса я угомонилась и взялась за ум. Отчим с мамой обивали пороги школы, чтобы меня не выгнали. Я пересдавала экзамены, чтобы не остаться на второй год в девятом. Отчим занимался со мной как репетитор по алгебре и физике, в этих областях он был настоящим профи. Всё обошлось благополучно, меня оставили, и, уже когда я выпускалась, я вполне прилично сдала единый государственный экзамен.
На выпускном вечере меня захватила мысль: вот бы папка, мой родной папка, увидел, какой я стала взрослой и какой сформировавшейся личностью! Эта идея давно носилась в воздухе, а на выпускном меня просто накрыло желанием повидать отца. Казалось, что теперь, став такой взрослой и интересной, я сумею покорить его сердце. Я озвучила маме свой замысел — ведь только у неё были контакты, через которые я могла бы с ним связаться.
— Ты хочешь его повидать? Не нужна ты этому «папочке» совершенно, — холодно заметила мать, вкладывая в слово «папа» как можно больше презрения. — Должна тебе признаться, изо всех твоих сумасбродств это — самое глупое.
— Он мой отец.
— Только лишь биологический! — зашипела по-змеиному мама. — Он, можно сказать, был донором, так будет гораздо точнее. Твой настоящий папа — это Юра, и я считаю, что ты оскорбляешь его таким своим желанием. Он воспитал тебя как собственную дочь, всегда хорошо к тебе относился, никогда не унижал! Не самая лучшая благодарность с твоей стороны — заявлять, что ты хочешь отыскать настоящего отца! А Юра, выходит, был ненастоящим, да? Так, понарошку?
— Но он же меня не рожал… И вообще он совсем не такой уж идеальный! Вечно молчит, словно воды в рот набрал. Всё время работает да работает, он на меня особого внимания не обращал, вы с Данькой больше возитесь, а я для вас сплошные проблемы создаю.
— Как тебе только не совестно так разговаривать!
— Я хочу встретиться с папой. Хочу увидеть своего кровного отца, — твёрдо повторила я.
Я именно так и выразилась — кровного отца — даже не отдавая себе отчёта, насколько грубо это звучало по отношению к отчиму — к тому человеку, который принял меня как родную дочь.
Спустя столько лет не он мне написал первым, а я. Я боялась растеряться во время звонка, что не сумею связно изложить свою мысль, поэтому написала ему в мессенджере. Он тоже не стал мне звонить, он не написал ни «ох», ни «ах». Ничего не расспрашивал, а только ответил: «Давай встретимся, Настя. Ты сможешь приехать ко мне? Я тебя встречу после электрички. Напишешь, в котором часу ты прибудешь».
Он был совершенно не таким, каким я его себе воображала. Абсолютно чужой мужчина. Лысоватый надо лбом, жёсткие глаза глядели холодно и расчётливо, словно он напряжённо размышлял о том, что же мне от него надо. Он был некрасивым, вернее даже неприятным, и я невольно вспомнила добрую и застенчивую улыбку Юры, моего отчима. А я-то представляла себе своего отца принцем! Он взял у меня сумку, куда я на пару дней сложила вещи, мало ли как повернётся…
— Ну, пойдём посидим в пиццерии. У меня обеденный перерыв, но я выпросил дополнительный час, раз уж такой случай. Дочь, всё-таки!
Мы прошли сквозь турникеты вокзала и вышли на просторную парковку перед зданием. Он повёл меня через дорогу и с любопытством поглядывал в мою сторону. Он расспрашивал, как я там живу, что делает мама, не обижает ли меня её новый «папа». Отец заказал свою любимую пиццу — там был болгарский перец, а я терпеть не могла болгарский перец, но откуда же ему было об этом знать.
О чём с ним разговаривать — я понятия не имела. Он тоже растерялся, но при этом ничуть не волновался. У него не было ко мне никакого интереса, и мне было больно осознавать, что я для него безразлична, что я не нужна этому человеку, что я для него словно птичка, случайно и некстати залетевшая в открытое окно. Папа не приглашал меня к себе домой и вяло отвечал на вопросы. Он работает в центре занятости, у него есть жена, собака и двое детей. Знают ли они, что мы сегодня с ним виделись? А зачем им вообще об этом знать? Я же должна понимать, что он не может позвать меня в свой дом: у него своя жизнь, у меня — своя. Он выполнил свои обязательства, исправно платил алименты до моего восемнадцатилетия и, когда я захотела с ним встретиться, первым делом решил, что я собираюсь просить у него дополнительные деньги.
Я вернулась домой и больше никогда не заговаривала об отце. Его для меня больше не существовало, остались только мама, отчим и братишка, остались лишь те люди, которым я по-настоящему дорога и для которых я действительно нужна. Мне стыдно перед отчимом — я причинила ему столько незаслуженной боли. Когда мне исполнилось двадцать два года, перед самой свадьбой отчим подарил мне квартиру, чтобы нам, молодым, было где жить. Он копил на неё десять лет, начал брать дополнительные подработки именно в то самое время, когда я металось в подростковом кризисе и твердила, что ненавижу его, что он для меня никто, что он мне не отец…
Я очень долго подбирала нужные слова, которые хотела бы произнести на собственной свадьбе. Когда настал момент для тоста, я обратилась к нему, и тут же слёзы принялись душить меня, голос начал меняться, в ушах зашумело, а он смотрел на меня с любовью и нежностью, такой надёжный, мудрый и безгранично преданный! Я позабыла все слова и не стала разворачивать заранее написанную бумажку.
— Ты уже давно для меня не дядя Юра, и назвать тебя отчимом у меня язык не поворачивается. Таких отцов, как ты… — тут мой голос предательски понизился, губы задрожали, и я расплакалась, но взяла себя в руки и продолжила: — их больше не существует на этом свете. Ты самый лучший, самый терпеливый, самый преданный… Я даже не знаю… Кем бы я выросла, если бы в моей жизни не появился ты? И я хочу от всей души сказать тебе: спасибо, папа, за то, что ты у меня есть. Я тебя люблю. Очень крепко люблю. Прости меня ради бога за всё.
Отчим поднял свой бокал. На его гладко выбритой щеке сверкнула слезинка.
— Я тоже люблю тебя, доченька. Горько!