Зеркало привезли в субботу.
Я сама вызвалась его забрать — тёти Верина квартира стояла пустая уже полгода, и двоюродный племянник, наконец, нашёл время разобрать вещи. Тяжёлое, в тёмной дубовой раме, с лёгкой рябью по самому краю амальгамы. Старинное. Тётя Вера говорила, что это приданое её матери, ещё с тысяча девятьсот десятого года.
Дмитрий поморщился, когда я его вносила, замотанное в старое одеяло:
— Опять хлам тащишь.
Я не ответила. Повесила в спальне, над комодом. Рядом с моей шкатулкой и старой лампой под зелёным абажуром. Смотрелось. В зеркале отражался кусок окна, край кровати, дверь в коридор.
Я поправила волосы перед ним — и замерла. Показалось, что в глубине мелькнуло что-то чужое. Словно бы отражение на долю секунды отстало.
Но нет. Блик от абажура. Я улыбнулась сама себе и вышла.
Ссоры начались недели через две.
Сперва из-за мелочей. Дима забыл купить молоко — я вспылила так, что сама испугалась. Он не закрыл тюбик пасты — я расплакалась. Потом он не пришёл ужинать вовремя — я швырнула тарелку в раковину.
И она разбилась.
— Ты что творишь? — он встал в дверях.
— Ничего. Убираю.
— Это мамина тарелка была. С синей каймой.
И замолчал. Я видела, как у него побелели костяшки на кулаке. И вдруг он выдохнул, развернулся и ушёл в спальню.
А я стояла над осколками и не могла понять, с чего всё. Ведь утром было хорошо. Ведь он позвонил с работы просто так, спросить, как дела.
Теперь мы почти не разговаривали. Или срывались на крик. И каждый раз после взрыва воцарялась оглушительная тишина, и мы оба прятались по углам, как побитые звери.
Подруга сказала: «Кризис среднего возраста. Пройдите семейную терапию».
Но я знала. Чувствовала.
Дело было не в возрасте.
К Раисе я пришла в четверг, промозглым утром, сжимая в кулаке бумажку с адресом. Дверь открыла девушка с короткой стрижкой — Аня — и, не спрашивая, провела в комнату.
Пахло сухими травами и пылью.
Раиса сидела у окна. Сухонькая, в тёмном платке, глаза светлые, почти прозрачные. Перебирала что-то в деревянной миске. На меня не взглянула.
— Говори, — сказала негромко.
И я заговорила. Про переезд. Про зеркало. Про то, как мы с Димой превратились в двух оголённых проводов. Про разбитую тарелку и его глаза.
Она слушала, чуть покачивая головой.
Потом перестала перебирать травы. Подняла на меня взгляд:
— Зеркало в спальне — к разглядыванию грехов. Задёрни на ночь, а днём смотрись с улыбкой. Иначе чужое отражение прилипнет.
— Чьё чужое? — прошептала я.
— Сама увидишь. Кто в него глядит без улыбки, тот своё же тёмное лицо и увидит. Иди.
Аня тронула меня за локоть от двери:
— Не бойся, она так с духами общается.
Я кивнула. Вышла. В трамвае до дома повторяла про себя: «Задёрни на ночь, смотрись с улыбкой».
В тот же вечер я прикрыла зеркало плотной льняной салфеткой.
Дима заметил, но ничего не сказал. Только хмыкнул.
Наутро я подошла к зеркалу уже по-другому. Салфетку сдёрнула, встала напротив и попробовала улыбнуться. Не вышло. Губы как деревянные. Я заставила себя ещё раз. Уголки рта дёрнулись, пошли вверх — и вдруг из отражения глянула я сама, но словно чужая. Слишком напряжённая. Слишком старательная.
Я отошла.
Днём было тихо. Вечером — тоже. Мы даже посмотрели фильм, сидя на разных концах дивана. Дима один раз коснулся моего плеча, когда тянулся за чашкой. Я вздрогнула. Он отдёрнул руку.
Ночью я проснулась от шёпота.
Салфетка лежала на полу. Зеркало было открыто. И в нём, в лунном свете из окна, отражалось лицо мужа.
Он стоял перед зеркалом в одних пижамных штанах. Плечи напряжены. Руки сжаты в кулаки. И смотрел. Не моргая.
— Дима?
Он не обернулся.
Я села на кровати. Простыня была холодной. Он всё стоял. А потом я увидела его лицо в зеркале — и сердце оборвалось.
Там, в тусклой глубине, отражался не он. Не тот Дима, которого я знала пятнадцать лет. Из зеркала смотрело его лицо, но искажённое. Оскаленное. Брови сведены к переносице, рот кривится дикой, незнакомой гримасой.
Я хотела крикнуть — и не смогла.
Он медленно поднёс ладонь к стеклу. Отражение повторило жест. Ладонь прижалась к холодной поверхности.
И тогда Дима заговорил.
— Я боюсь.
Голос был тихий, почти безжизненный. Он не повернулся ко мне. Продолжал смотреть в своё отражение.
— Чего? — выдохнула я.
— Себя. Того... вот этого, — он кивнул в зеркало. — Я ведь вижу его. Вижу это лицо. Оно просыпается, когда я срываюсь. Когда ты разбила тарелку, я еле сдержался. Понимаешь? Я мог бы... ударить. Заорать так, что стёкла бы посыпались.
Он говорил, а я видела, как пальцы его дрожат на стекле. Стекло чуть запотело от дыхания.
— Я думал, это пройдёт. Ну, усталость, работа, нервы. А вчера встал ночью попить воды, глянул — и увидел. Вот такое лицо. Может, оно всегда было? Может, оно и есть я настоящий?
Он замолчал.
И я поняла. Вот оно. «Разглядывание грехов». Не моих. Его. Страх, который он таскал в себе годами, замуровывал, прятал. А зеркало достало. Вытянуло на поверхность.
Я подошла. Встала за его спиной. Моё отражение появилось рядом.
— Посмотри на меня, — сказала я негромко. Так, как Раиса говорила.
Он перевёл взгляд. Наши глаза встретились в зеркале.
— Это не ты, — сказала я. — Это твой страх. Он есть у всех. Но он не ты.
Он молчал.
— И ты меня ни разу не ударил. Даже когда я швырялась тарелками в раковину. Даже когда... я кричала. Ты выходил из комнаты. Ты не он.
Дмитрий выдохнул. И вдруг плечи у него опустились. Как будто мешки с камнями сняли.
— Я всё время боюсь, что сорвусь, — прошептал он. — Как отец. Он... ты знаешь.
Я знала. Его отец пил. И бил жену. Димина мать до сих пор вздрагивает от резких звуков. Я прижалась лбом к его спине. Между лопаток.
— Мы справимся, — сказала я. — Зеркало задёрнем.
Зеркало мы не убрали.
Но следующей же ночью я снова прикрыла его салфеткой. А утром, сдёрнув ткань, сознательно улыбнулась. В отражении улыбка вышла робкой, но живой. И я сказала: «Доброе утро, Марина».
Дима слышал. Подошёл, обнял сзади, положил подбородок мне на макушку. Мы оба смотрелись в зеркало. Его лицо было спокойным. Уставшим, но спокойным.
— Я запишусь к психологу, — сказал он тихо. — Просто... чтобы разобраться. Чтобы это больше не вылезало из темноты.
Я кивнула. Мы стояли так минуту, две. Потом он пошёл ставить чайник. А я поправила салфетку на комоде.
Прошёл месяц. Может, чуть больше.
Ссоры не исчезли совсем, но стали другими. Мы научились останавливаться. Смотреть друг на друга. Говорить, пока не поздно. Зеркало по-прежнему висело в спальне. Вечерами я задёргивала его. Иногда забывала — и тогда Дима сам накидывал салфетку, чуть усмехаясь уголком рта.
И вот однажды я задержалась у зеркала перед сном. Смотрела на себя. Морщинки у глаз. Упрямая складка между бровями. Я улыбнулась. Отражение ответило тем же. И тут я заметила — в тёмной глубине за моим плечом не было никаких чужих теней. Только край нашей кровати, лампа под зелёным абажуром и тёплый свет из коридора.
Я выключила свет. Салфетку задёрнула сама.
Утром проснулась от запаха кофе. Дима гремел чашками на кухне. Я встала, глянула в зеркало — и вдруг увидела, что деревянная рама в одном месте чуть треснула. Маленькая, тонкая трещинка, почти незаметная. Словно бы дерево, наконец, отпустило столетнее напряжение.
Я провела пальцем по трещине. Дерево было тёплым.
И улыбнулась.