— Мам, ну сколько можно? — Лена закатила глаза, даже не оборачиваясь. Она стояла у зеркала в прихожей, поправляла серёжку и явно спешила. — Ты уже в пятый раз за неделю звонишь. У меня работа, муж, свои проблемы. Я же не маленькая.
— Я просто хотела спросить, как ты доехала, — тихо сказала Галина Петровна, сжимая трубку старого кнопочного телефона. — Вчера был дождь, я переживала.
— Ну доехала нормально. Как все люди. Мам, ты со своей заботой достала. Честное слово. Мне тридцать пять лет. Я замужем. Если что-то случится — я позвоню сама.
— Хорошо, — сказала мать.
Она хотела добавить: «Я люблю тебя. Я просто хочу знать, что ты в порядке. Что тебя не сбила машина. Что у тебя есть горячий ужин. Что ты не болеешь».
Но не добавила.
— Ладно, мам, извини, я побежала. Пока.
В трубке запищали короткие гудки.
Галина Петровна посмотрела на экран телефона. Высветилась фотография Лены — десятилетней, в школьной форме, с огромным белым бантом. Когда-то девочка сама бежала к двери, когда мать возвращалась с работы. Кричала: «Мамочка, ты пришла! Я так соскучилась!»
Теперь она просила её отстать.
Галина Петровна положила телефон на тумбочку, тяжело опустилась на стул в коридоре и почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не вытирала их. Рядом никого не было. Соседи снизу о чём-то спорили, за стеной играла музыка, а она сидела одна в пустой двухкомнатной квартире и не знала, что делать с этой свободой, которую ей так настойчиво дарила дочь.
«Хорошо, — подумала она. — Ты хочешь, чтобы я не звонила. Я не позвоню».
Это обещание она дала себе в тот самый вечер. И сдержала его целых три недели.
Галина Петровна вырастила Лену одна.
Муж ушёл, когда дочке было полтора года. Сказал: «Не готов быть отцом», собрал сумку и уехал в другой город. Алименты платил кое-как, потом перестал совсем. Галина не судилась — сил не было. Она работала на двух работах: утром медсестрой в поликлинике, вечером уборщицей в офисе.
Лена росла на ключе. Сама открывала дверь, сама разогревала еду, сама делала уроки. Галина проверяла тетрадки в два часа ночи, сидя на кухне с чашкой растворимого кофе.
— Мам, ты чего такая уставшая? — спрашивала Лена, когда мать забирала её из школы.
— Всё хорошо, доченька. Главное, чтобы ты была сыта и здорова.
И Лена была сыта. И одета. И выучена. Галина отдавала ей всё. Себе — только самое необходимое.
Когда Лена поступила в университет в соседнем городе, Галина продала свою «Волгу» — единственное наследство от отца — чтобы оплатить первый курс. Сама ездила на работу на двух автобусах, с пересадкой.
— Мам, ну зачем ты так? Я бы сама подработала, — говорила Лена.
— Учись. Всё остальное — моя забота.
В последний год университета Лена встретила Игоря. Хороший парень, из приличной семьи, с квартирой и машиной. Через полгода они поженились.
Галина Петровна была счастлива. На свадьбе плакала, но не от горя — от радости. «У моей девочки теперь есть свой дом, свой муж, своя жизнь. А я тихонько в сторонке, буду помогать, если позовут».
Сначала звали.
— Мам, приходи, борщ свари, я на работе зашиваюсь. — Галина ехала через весь город, варила, мыла посуду, гладила бельё.
— Мам, забери внука из садика, у нас аврал. — Бежала, несмотря на дождь и снег.
А потом Лена ушла в декрет. Ситуация поменялась.
Она стала раздражительной, уставшей, нервной. Игорь помогал, но Лене всё равно казалось, что она одна тянет этот воз. И мать стала мишенью.
— Опять ты со своими советами! — кричала Лена в трубку. — Я сама знаю, как кормить ребёнка!
— Я не советую, я просто делюсь опытом, — оправдывалась Галина.
— Никто твой опыт не просил!
С каждым месяцем звонки становились короче. Разговоры — холоднее. Лена перебивала, закатывала глаза, вздыхала. А однажды сказала ту самую фразу: «Мам, ты со своей заботой достала».
И Галина замолчала.
Она решила дать дочери свободу. Полную. Безоговорочную. Без звонков, без сообщений, без «как ты там?».
Прошёл первый день. Лена не позвонила.
Третий день. Тишина.
Неделя. Галина Петровна брала телефон в руки, открывала контакт «Дочка» и убирала. «Она же просила, — шептала она себе. — Не лезь. Не мешай. Пусть живёт».
На десятый день у неё подскочило давление. Сильно. До ста восьмидесяти. Она сама вызвала скорую, сама открыла дверь фельдшерам. Лежала в больнице двое суток. Никому не позвонила.
— У вас кто-то есть из родственников? — спросила медсестра, заполняя карту.
— Есть дочь, — тихо сказала Галина. — Но она занята. Я сама справлюсь.
На пятнадцатый день Лена отправила сообщение: «Мам, пришли фото Алёны с утренника, забыла сделать». Галина Петровна увидела сообщение через шесть часов — была в поликлинике на приёме у кардиолога. Ответила коротко: «У меня нет фото, прости».
Лена не переспросила. Не спросила: «Мама, а что ты у врача делаешь? Тебе плохо?».
Ничего. Просто прочитала и забыла.
Галина Петровна не брала трубку с утра. Не потому, что не хотела — просто забыла телефон на кухне, а сама ушла в спальню прилечь. Сердце снова давало сбои, кружилась голова.
А в это время Лена сидела на работе и смотрела на экран мобильного.
Она позвонила матери в обед — не взяла. Через час — не взяла. Вечером, уже срывающимся голосом — тишина.
Она позвонила соседке снизу, тёте Гале, с которой мать иногда пила чай.
— Зинаида Степановна, вы маму мою не видели сегодня?
— Вроде выходила утром в магазин. А что?
— Не отвечает на звонки с обеда.
— Так может, телефон сел? Или на дачу уехала?
Но Лена знала: мать не уехала на дачу. У неё давление. У неё сердце. Она одна. А она, дочь, сказала ей: «Ты достала».
Лена обзвонила все больницы. Сначала городские, потом областные. Потом морги — призналась в этом потом Игорю, дрожа всем телом.
— Никого не поступало с такой фамилией, — отвечали ей везде.
Она села в машину и поехала к матери в час ночи. Игорь остался с ребёнком, не спорил — первый раз видел жену такой.
Дверь открыла сама Галина Петровна. Живая. Просто с тёмными кругами под глазами и телефоном, который она случайно забыла на кухне.
— Мама! — Лена бросилась к ней, обняла и заплакала. — Мама, я думала, ты… я обзвонила всё! Я думала, ты умерла!
— Тише, тише, дочка, — Галина Петровна гладила её по голове, как в детстве. — Жива я. Жива.
— Почему ты не звонила три недели?! Я сказала… я наговорила глупостей… но ты же могла позвонить сама!
Галина Петровна посмотрела на дочь. На её заплаканное лицо, на дрожащие руки, на этот ужас в глазах, который бывает только тогда, когда ты почти потерял человека, а потом вдруг нашёл.
— Ты попросила не лезть, — сказала мать. — Я не лезла. Я думала, так будет лучше.
— Лучше?! — Лена всхлипнула. — Я без тебя чуть с ума не сошла. Ты — это самое главное, что у меня есть. Ты и Алёна. А я… прости меня. Дура. Я эгоистка.
Она обнимала мать и плакала навзрыд, как не плакала даже в детстве. А Галина Петровна молча плакала вместе с ней.
В ту ночь Лена осталась у матери.
Спала на диване в старой застиранной простыне, пила чай из треснутой кружки с надписью «Лучшей маме», слушала, как мать храпит в соседней комнате — и этот храп казался ей самой прекрасной музыкой.
Утром она съездила домой, взяла анализы, карту, привезла продукты и заставила Галину Петровну пойти к врачу.
— Мама, теперь я буду звонить сама, — сказала она. — Каждый день. Если не буду — ты мне звони. Если не возьму — сразу в морг не звони, сначала просто скажи, что у тебя давление. Хорошо?
Галина Петровна улыбнулась — грустно, но светло.
— Договорились.
— И ещё, — Лена помолчала. — Ты у меня одна. Ты поняла? Одна. И никто меня твоей заботой не достал. Я сама дура.
Она взяла мать за руку.
— Прости меня, мамочка.
— За что? — Галина Петровна сжала её пальцы. — Ты моя дочь. Ты имеешь право злиться, уставать, срываться. Я всё пойму. Я всегда всё понимаю. Я же мать.
Они сидели на кухне, пили чай с мятой и смотрели в окно. За окном медленно поднималось солнце.
А в телефоне Галины Петровны мигало сообщение от дочери: «Спокойной ночи, мама. Я тебя люблю».
Она не удалила его и через год.