Я стояла у окна и смотрела, как он поднимается по лестнице. Узнала сразу — по походке, по тому, как держит плечи, чуть ссутулившись на левую сторону. Три года прошло, а тело само всё вспомнило. Руки похолодели.
Он позвонил в дверь. Один раз, потом ещё два — коротко, как всегда. Я не двинулась с места.
За спиной на плите кипел чайник. В коридоре на крючке висела его старая куртка — я так и не выбросила, она была удобная, я надевала её в гараж. Смешно.
Он позвонил снова.
Я подошла к двери и посмотрела в глазок. Сергей стоял на площадке, держал в руках какой-то пакет — белый, с логотипом супермаркета. Он всегда так делал: приходил не с пустыми руками, как будто это что-то меняло.
— Оля, — сказал он. — Я знаю, что ты дома. Машина во дворе.
Я молчала.
— Мне нужно поговорить. Серьёзно. Я недолго.
Голос был другой. Не тот, которым он говорил «ну и уходи» или «ты сама так хотела». Этот голос я тоже знала — он появлялся, когда что-то шло не так. Когда он не знал, куда деться.
Я открыла дверь, но цепочку не сняла.
— Что случилось?
Он посмотрел на меня через щель. Под глазами — серо. Небрит. И что-то в лице такое, от чего мне захотелось отступить на шаг.
— Можно войти? Я объясню.
— Нет, — сказала я. — Говори так.
Он помолчал. Переложил пакет из руки в руку.
— Ты слышала... у нас с Катей — ну, в общем. Всё плохо.
Катя. Я повторила это имя про себя. Катя — это та, ради которой он уходил. Та, с которой хотел начать всё заново. Та, за которую он расписался прошлым летом — я узнала случайно, через общих знакомых, мне даже не позвонили специально, просто кто-то упомянул вскользь, и я кивнула, как будто мне всё равно, а потом закрылась в ванной и сидела там двадцать минут, пока не прошло.
— И что ты хочешь от меня? — спросила я.
— Я просто... Мне надо с кем-то поговорить. Ты всегда умела слушать. Ты единственная, кто меня понимает.
Я смотрела на него. На эту небритость, на пакет, на руки, которые он не знал куда деть.
— Сергей, — сказала я. — Ты женился в июле. Прошло десять месяцев.
— Я знаю.
— Ты мне тогда сказал, что хочешь жизни с чистого листа. Что тебе нужна другая жизнь. Другой человек рядом.
— Оля...
— Подожди. — Я говорила спокойно, сама удивлялась этому спокойствию. — Ты сказал, что я — это прошлое. Что с прошлым надо заканчивать. Это твои слова, не мои.
Он смотрел в пол.
— Я не за тем пришёл, чтобы...
— А зачем? — перебила я. — Поговорить? Чтобы я тебя поняла? Чтобы выслушала, что у тебя там не ладится с молодой женой, и сказала что-нибудь умное?
— Ну не надо так.
— Как — так?
Он наконец поднял глаза.
— Злиться. Я не сделал тебе ничего плохого. Мы разошлись цивилизованно. Без скандалов.
Вот тут мне захотелось засмеяться. Без скандалов. Он так это и запомнил — что мы разошлись цивилизованно, потому что я не кричала, не швыряла вещи, не устраивала сцен. Как будто это означало, что мне было не больно.
— Сергей, — сказала я. — Ты прав. Без скандалов. Я не буду устраивать скандал и сейчас. Просто послушай меня внимательно.
Он притих.
— Я не твой психолог. Я не твоя подруга. Я не тот человек, к которому можно прийти, когда что-то не получается с новой жизнью. Понимаешь? Я — это то прошлое, с которым ты сам попросил тебя отпустить. Вот я и отпустила.
— Оля, ну это же не значит, что мы должны быть чужими...
— Должны или нет — не знаю. Но я не готова. Пока не готова. А может, и никогда не буду. Это моё право.
Он молчал. В пакете что-то тихонько звякнуло.
— Что там? — спросила я.
— Что?
— В пакете.
— А. Сок. Твой любимый, яблочный. Я помнил, что ты...
Я закрыла дверь. Тихо, без хлопка. Потом стояла в коридоре и слушала, как он какое-то время стоит на площадке. Потом слышала шаги — вниз по лестнице. Потом — тишина.
Чайник давно перестал кипеть. Я пошла на кухню, снова его включила и стала смотреть в окно во двор. Через несколько минут его машина выехала со стоянки и повернула направо.
Я сделала себе чай. Села за стол. За окном был обычный апрельский вечер — ещё светло, но уже прохладно, люди шли с работы, кто-то вёл собаку, кто-то нёс сетку с продуктами.
Позвонила мама.
— Ты как? — спросила она. Она всегда чувствовала, когда что-то не так, даже через телефон.
— Нормально, — сказала я. — Только что чай заварила.
— Я пирог испекла, с капустой. Завтра привезти?
— Привези, — сказала я. — Я буду дома.
Мы поговорили ещё немного — про её соседку, про то, что на рынке подорожала морковь, про какую-то передачу, которую она смотрела вчера. Обычный разговор. После него стало чуть легче.
Я не думала о Сергее. Честно — почти не думала. Думала о том, что надо бы позвонить в автосервис, там машину обещали посмотреть ещё на прошлой неделе. Думала о том, что в пятницу у Насти контрольная по математике и надо бы вечером позаниматься. Думала, что у мамы день рождения через три недели и я ещё не придумала, что подарить.
Жизнь была полная. Не лёгкая — полная. И мне в ней хватало места.
---
Настя пришла из школы в половину четвёртого. Бросила рюкзак у порога — я сто раз говорила, что не надо, — и сразу пошла к холодильнику.
— Мам, есть что-нибудь?
— Суп на плите. И котлеты.
— Котлеты — это хорошо. — Она налила себе сок, забралась с ногами на стул. — Ты чего такая?
— Какая?
— Ну, не знаю. Смотришь куда-то.
Я улыбнулась.
— Всё нормально. Как школа?
— Нормально. Нам по литературе задали написать сочинение про что-нибудь важное в жизни. Типа, про событие.
— И ты о чём будешь писать?
Она подумала, жуя котлету.
— Может, про то, как мы с тобой в прошлом году ездили на море. Помнишь, когда застряли на той дороге и нас вытащил какой-то дядька на тракторе?
— Помню, — засмеялась я. — Хорошее сочинение получится.
— Угу. Мам, а к нам кто-то приходил? Я слышала, как ты в коридоре стояла.
Я помолчала секунду.
— Ошиблись дверью, — сказала я. — Всё, ешь, а потом садись за математику.
Настя посмотрела на меня — у неё всегда был такой взгляд, чуть исподлобья, изучающий, — но ничего не сказала. Взяла ещё котлету.
Мы пообедали вместе. Потом она сделала уроки, а я разобрала бумаги, которые уже неделю лежали на краю стола. Потом мы посмотрели кино — какую-то лёгкую комедию, которую Настя нашла сама. Потом я уложила её спать.
В десять вечера я сидела одна на кухне с кружкой чая и думала: а что, собственно, он хотел услышать? Что у меня всё плохо? Что я скучаю? Что готова выслушать его жалобы и пожалеть — вот так, по-дружески, по-человечески?
Нет. Так не работает.
Я не злилась. Прошло то время, когда я злилась. Сейчас было что-то другое — тихое, спокойное и очень твёрдое. Как будто я наконец-то поняла что-то, что давно надо было понять.
Он хотел чистого листа. Он его получил. А мой лист — мой. Я сама решаю, что на нём писать.
---
На следующий день он написал сообщение. Я увидела его утром, ещё не встав с постели.
«Оля, прости, что пришёл без предупреждения. Я не хотел тебя обидеть. Просто реально не знал, к кому идти».
Я прочитала. Подумала. И написала:
«Сергей, я не обиделась. Но мой ответ тот же. Найди кого-нибудь другого. Удачи».
Отправила. Перевернулась на другой бок.
За окном просыпался апрель. Птицы орали вовсю, как сумасшедшие. Настя зашевелилась в своей комнате — слышно было, как она упала с кровати, потом засмеялась сама себе.
Я улыбнулась и пошла ставить чайник.
---
Катерина Ивановна — мамина подруга, которая работала в соседнем подъезде консьержкой и знала всё обо всех — остановила меня через неделю у лифта.
— Оля, слышала? Твой-то приходил к тебе?
— Слышала.
— И что?
— Не пустила.
Катерина Ивановна смотрела на меня с каким-то ожиданием. Наверное, ждала подробностей — слёз, ярости, истории с продолжением. Я не стала её разочаровывать специально, просто добавила:
— Правильно сделала, я думаю.
— Правильно, — согласилась она немного разочарованно. — Мужики они такие. Уйдут, а потом назад тянет.
— Ну, пусть тянет в другую сторону.
Она засмеялась.
— Ты молодец, Оля. Серьёзная баба.
Я нажала кнопку лифта.
— Стараюсь, Катерина Ивановна.
---
В пятницу мама привезла пирог. Мы пили чай втроём — я, мама и Настя, которая слопала два куска подряд и сказала, что это лучший пирог в мире, что было неправдой, потому что лучший мама пекла на Новый год, с яблоками и корицей, но тут важен был жест.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала мама, глядя на меня.
— Да?
— Да. Отдохнувшая. Как будто чего-то скинула.
Я подумала об этом.
— Может, и скинула, — согласилась я.
Мама не стала спрашивать — что именно. Она умела не спрашивать лишнего. Это был один из её главных талантов.
Настя показала ей своё сочинение про дорогу и трактор. Мама слушала внимательно, иногда смеялась, один раз вытерла глаза — сентиментальная стала с возрастом.
— Хорошо написала, — сказала она. — По-настоящему.
— Пять поставят? — спросила Настя.
— Обязательно пять, — сказала я.
Поставили четыре. Настя расстроилась минут на десять, потом забыла.
А я не забыла. Спросила учительницу — что не так? Та объяснила: слишком разговорный стиль, мало литературных оборотов.
Я вернулась домой и сказала Насте:
— Знаешь, я думаю, что четвёрка — это нормально. Главное — ты написала правду. Как было. Это важнее оборотов.
Настя подумала.
— Ну да. В следующий раз напишу про что-нибудь другое. Про кошку соседки, которая застряла на берёзе.
— Тоже хорошая тема.
---
Сергей больше не писал. Один раз я увидела его машину у торгового центра — он стоял у входа, курил, смотрел в телефон. Я прошла мимо по другой стороне. Не знаю, заметил он меня или нет.
Мне было любопытно — буквально одну секунду — как у него там. Потом любопытство прошло. Жизнь с чистого листа — это его история. Пусть сам и разбирается.
У меня был свой лист. Плотный, немного помятый, с пятном от чашки в правом углу. Не идеальный — живой.
И я писала на нём дальше. Каждый день.
Про Настю, которая вдруг захотела научиться плести браслеты и завалила кухню мулине.
Про маму и её пироги.
Про апрель за окном, который наконец-то стал настоящим — с запахом земли, с длинными вечерами, с птичьим ором в шесть утра.
Про автосервис, где мне починили машину и ничего лишнего не списали — это вообще была маленькая победа, которую стоило отметить.
Про себя — как я стою у плиты, жду, пока закипит вода, смотрю на улицу, и мне хорошо. Не головокружительно, не торжественно. Просто — хорошо.
Этого было достаточно.
Этого было больше, чем достаточно.
---
Марина позвонила в воскресенье, когда я возилась с рассадой на балконе. Марина — моя подруга ещё со школы, она знала меня так давно, что иногда заканчивала мои фразы раньше, чем я их начинала.
— Слышала новость? — спросила она без предисловий.
— Про Сергея?
— Ага. Рассказывай.
— Нечего рассказывать. Пришёл. Не пустила. Ушёл.
— И всё?
— И всё.
Марина помолчала. Я слышала, как она прихлёбывает кофе с той стороны.
— Оль, честно — ты молодец. Я бы так не смогла.
— Ты бы смогла.
— Нет. Я бы пустила. Налила бы ему чаю, слушала бы два часа, потом рыдала бы в подушку. Ты меня знаешь.
— Знаю, — согласилась я. — Поэтому ты не должна была с ним встречаться, а не я.
Она засмеялась.
— Слушай, а что у него там? Ты не в курсе?
— Нет. И не хочу быть в курсе.
— Правильно. — Марина сделала паузу. — Хотя интересно.
— Марина.
— Всё, всё, молчу. Слушай, ты в эту субботу свободна? Мы с Лёшей думаем поехать за город, шашлыки. Народу немного, поехали с нами. Настю возьми.
Я посмотрела на рассаду. Маленькие зелёные ростки в пластиковых стаканчиках, аккуратные, доверчивые.
— Поехали, — сказала я.
— Вот и хорошо. Созвонимся в пятницу.
Я убрала телефон и снова занялась помидорами. Настя вышла на балкон с бутербродом в руке, пожевала, посмотрела на рассаду.
— Мам, а они вырастут?
— Должны.
— А вдруг нет?
— Тогда посадим ещё раз.
Она кивнула, как будто это был исчерпывающий ответ — а он, если подумать, таким и был. Попробовала. Не вышло. Попробуй ещё.
— Мам, мы куда-нибудь поедем в мае?
— Поедем. В субботу — к тёте Марине на шашлыки.
— Ура. — Настя откусила от бутерброда. — А летом?
— Летом тоже что-нибудь придумаем.
— На море бы.
— Посмотрим.
Она умела ждать таких ответов и не обижаться. Знала, что «посмотрим» у меня — не значит «нет». Значит — думаю.
Я думала. О море думала тоже. Можно было в августе, если всё сложится. Поехать куда-нибудь — не далеко, но с морем, с горячим песком, с мороженым на набережной. Как в прошлый раз, только без трактора.
Хотя трактор был хорошим.
---
В понедельник я вернулась на работу после отгула. Отгул я брала ещё на прошлой неделе — надо было съездить в поликлинику с Настей, плановый осмотр — и теперь навалилось всё сразу: почта, звонки, отчёт, который просили к среде.
Коллега Вика поймала меня у кофемашины.
— Оль, у тебя всё нормально? Ты хорошо выглядишь. Похудела, что ли?
— Нет, кажется.
— Тогда стрижка? Или просто выспалась?
— Просто выспалась, — улыбнулась я.
Выспалась. Это было смешно, потому что спала я последние недели не так уж хорошо. Но что-то — может, то самое спокойствие, которое поселилось где-то внутри — давало вот такое ощущение отдыха. Как будто перестала тратить силы куда-то в пустоту.
Отчёт я сдала в среду. Вечером испекла оладьи — Настя обожала оладьи, говорила, что мои лучшие в мире, и тут я была склонна согласиться, рецепт был бабушкин, проверенный. Мы ели оладьи с вареньем и смотрели, как темнеет за окном.
— Мам, — сказала Настя, — а ты была бы рада, если бы папа вернулся?
Я не ожидала этого вопроса. Подумала секунду.
— Нет, — сказала я. — Не была бы.
Настя жевала, смотрела в окно.
— Потому что ты на него злишься?
— Нет. Не злюсь. Просто — нет. Мы с папой стали разные люди, понимаешь? Нам было хорошо вместе, потом перестало быть хорошо. Он ушёл — и это было правильно. Для него правильно.
— А для тебя?
— Для меня — тоже, наверное. Просто я это поняла позже.
Настя полезла за вторым оладьем.
— Я у него редко бываю.
— Знаю. Хочешь чаще?
— Нет. — Она пожала плечами. — Он какой-то... не знаю. Как чужой немного. Не плохой, просто — чужой.
Мне было жаль её за эти слова. И не жаль одновременно — потому что она это чувствовала сама, никто ей не внушал, она просто говорила то, что есть.
— Папа тебя любит, — сказала я. — Просто любовь бывает разная. Некоторые умеют любить, но не умеют быть рядом.
Настя подумала.
— Это грустно.
— Да. Немного грустно.
Она помолчала ещё, потом сказала:
— Мам, ты не грусти. У нас же хорошо.
— У нас хорошо, — согласилась я.
Это была правда. Простая, без украшений, немного несправедливая к тем временам, когда не было хорошо — но правда.
У нас было хорошо.
---
Суббота выдалась тёплой. Мы поехали за город — Марина, её муж Лёша, ещё двое знакомых и мы с Настей. Лёша жарил мясо и рассказывал какую-то бесконечную историю про рыбалку, которой никто не верил, но все слушали, потому что рассказывал он хорошо. Настя подружилась с чьей-то собакой — большой, лохматой, бестолковой — и они носились по полю до тех пор, пока обе не запыхались.
Я сидела на раскладном стуле, держала в руках бумажный стакан с чаем и смотрела, как Настя смеётся. Смех у неё был такой — совершенно беззащитный, открытый, как у маленькой, хотя ей уже было десять.
Марина подсела рядом.
— Хорошо?
— Хорошо, — сказала я.
— Видишь — а ты сомневалась ехать.
— Я не сомневалась.
— Сомневалась. По голосу слышно было.
Я не стала спорить. Может, и сомневалась. Иногда проще остаться дома — там привычно, там всё понятно. Но иногда надо выехать, надо выйти, надо дать себе этот апрельский воздух, этот смех, этот запах дыма от шашлыков, который ни с чем не спутаешь.
— Ты давно такой не была, — сказала Марина.
— Какой?
— Спокойной. Я не знаю как объяснить. Как будто вот — ты. Просто ты.
Я посмотрела на неё.
— Может, потому что я наконец перестала чего-то ждать.
— Чего?
— Не знаю. Что что-то изменится. Что кто-то придёт и объяснит. Что станет понятно — почему так получилось, что пошло не так, кто виноват. Перестала ждать объяснений.
Марина покивала медленно.
— Объяснений никто не даст.
— Вот именно.
Лёша позвал к мясу. Настя прибежала с собакой на пятках, потребовала шашлык, сок и ещё что-нибудь, потому что она «очень устала от беготни». Мы смеялись. Ели. Говорили ни о чём и обо всём.
На обратном пути Настя уснула в машине, уткнувшись мне в плечо. Я не двигалась, боялась её разбудить. За окном проносились поля, потом начался город — огни, дома, знакомые улицы.
Я думала: вот оно. Вот и всё, что нужно. Тёплое плечо. Спящий ребёнок. Апрельский вечер за стеклом.
Больше ничего объяснять не надо.
Чистый лист — это не то, что тебе кто-то даёт. Это то, что ты берёшь сам. Тихо. Без разрешения. Просто берёшь — и начинаешь писать.
---
В мае позвонила свекровь. Бывшая свекровь — надо было уже привыкнуть к этому слову, а всё равно резало немного.
— Оленька, — сказала Нина Петровна своим голосом, от которого я всегда немного напрягалась. Не потому что плохим — нет, она никогда не была со мной плохой. Просто в нём всегда чувствовалось что-то, что она не договаривала. — Как ты?
— Хорошо, Нина Петровна. Как вы?
— Ничего. Давление скачет, но это уже привычное.
Мы поговорили о давлении. О погоде. О том, как Настя росла — Нина Петровна всегда любила эту тему, говорила о внучке с такой теплотой, что за это я ей прощала многое.
— Оленька, — сказала она наконец, — мне Серёжа рассказал, что приходил к тебе.
Я ждала этого.
— Рассказал, — подтвердила я.
— Ты на него не обижайся. Он... он растерялся. Он не умеет, когда трудно.
— Я знаю, Нина Петровна. Я не обижаюсь.
— Я просто хочу, чтобы ты понимала — я на твоей стороне. Всегда была.
Вот это было неожиданно. Я помолчала.
— Спасибо.
— Ты хорошая женщина, Оля. Он дурак был. Мужики часто дураки — это я тебе как мать говорю.
Я всё-таки засмеялась.
— Нина Петровна, зачем вы мне это говорите?
— Затем, что хочу, чтобы ты не думала плохого. Ни о нём, ни о нас. Настя — она же наша кровь. Мы с дедом хотим её видеть. Если можно.
— Можно, — сказала я. — Конечно можно. Позвоните в следующие выходные, привезёте её к себе.
Нина Петровна обрадовалась так, что я почувствовала это через трубку. Мы ещё немного поговорили — спокойно, без лишнего, — и распрощались.
Я стояла с телефоном в руке и думала о том, что границы — странная штука. Можно закрыть дверь перед одним человеком и оставить открытой для другого. Это не противоречие. Это выбор.
Нина Петровна тут была ни при чём. Она любила Настю. Она любила меня по-своему, криво, с оговорками, но любила. Это тоже имело право быть.
---
В конце мая я записалась на курсы. Давно собиралась — ещё до всего, до развода, до тех двух лет, которые я потратила на то, чтобы прийти в себя. Курсы по флористике, смешно звучит, но мне всегда нравились цветы, я умела с ними обращаться, и несколько раз мне говорили, что у меня получается красиво.
Настя восприняла новость с энтузиазмом.
— Ты будешь делать букеты?
— Буду учиться делать.
— А мне сделаешь?
— Первый тебе.
— А можно я тоже буду ходить?
— Там для взрослых.
— Ну и что. Я уже почти взрослая.
Ей было десять лет. Я попыталась объяснить разницу между «почти взрослая» и «взрослая», но она меня не слушала — уже ушла в свою комнату, откуда слышалось что-то про браслеты и мулине.
Первое занятие было в среду вечером. Я пришла с опозданием на семь минут, торопилась с работы, — извинилась, села на свободное место. Рядом оказалась женщина лет сорока пяти, с короткими крашеными волосами и очень прямой спиной.
— Первый раз? — спросила она.
— Первый.
— Я тоже. Я вообще-то бухгалтер, — сообщила она, как будто это объясняло что-то важное. — Но мне сказали: найди себе хобби. Вот нашла.
— Оля, — представилась я.
— Светлана.
Мы пожали руки. Преподаватель — молодая девушка с зелёными серьгами — начала рассказывать про инструменты, про типы флористической губки, про то, почему срез надо делать под углом. Я слушала и думала, что последний раз училась чему-то новому очень давно. Это было приятно — сидеть и слушать, и не знать, и понимать, что не знаешь, и это нормально.
После занятия мы со Светланой вышли вместе.
— Ну как? — спросила она.
— Интересно, — честно ответила я.
— Мне тоже. Хотя я в жизни не думала, что буду возиться с цветами.
— Почему?
— Ну, с цветами вообще. Я всегда думала — это не моё. Оказывается, моё.
Мы дошли до остановки. Она поехала в одну сторону, я — в другую.
Дома Настя уже спала. Я заглянула в её комнату — она лежала, уткнувшись в подушку, рядом с ней на одеяле сопел кот, которого мы завели в марте. Кота звали Персик — Настя настояла на этом имени, хотя кот был серым и на персик не был похож никак.
Я постояла в дверях, потом тихо закрыла её и пошла к себе. Лежала в темноте и думала ни о чём конкретном. Просто так. Потолок, темнота, тихий город за окном.
Хорошо.
---
Жизнь не стала другой в один момент. Она менялась медленно, незаметно — как меняется всё настоящее. Не переворачивалась, не начиналась заново. Просто прибавлялось что-то — курсы, Светлана, с которой мы стали выпивать кофе после занятий, Персик на коленях по вечерам, мамины пироги по воскресеньям, Настины браслеты, которыми она одарила всех знакомых.
Сергей написал ещё раз — в июне, что-то нейтральное, про Настю и летние каникулы. Я ответила по делу, без лишнего. Он не приходил больше.
Я не думала о нём часто. Иногда — да, особенно ранним утром, когда ещё не проснулась до конца и голова работает сама по себе. Вспоминалось что-нибудь случайное — как мы однажды застряли в пробке и он пел вполголоса что-то из восьмидесятых, или как он умел варить борщ, хотя делал это редко. Не больно. Просто — было.
Прошлое не исчезает. Оно просто занимает другое место.
Мне было тридцать семь лет. Настя уходила в пятый класс. Кот Персик вырос и стал огромным. Рассада на балконе дала три куста помидоров — маленьких, упрямых, невероятно вкусных.
Я сделала первый самостоятельный букет — на день рождения Марины. Белые хризантемы, немного лаванды, эвкалипт по краям. Марина ахнула и сказала, что это лучший букет в её жизни, что было явным преувеличением, но всё равно приятно.
— Ты можешь зарабатывать этим, — сказала Светлана.
— Поживём — увидим.
Может, и смогу. Может, нет. Сейчас это было неважно.
Важно было другое: я делала то, что мне нравится. Просто потому что нравится.
---
В августе мы всё-таки поехали на море. Вдвоём с Настей — поездом, с двумя огромными сумками, с пакетом снеди, который мама собрала нам в дорогу и который мы честно съели ещё до того, как выехали за пределы области.
Настя не спала всю первую ночь — смотрела в окно, слушала стук колёс, задавала вопросы ни о чём. Я отвечала, пока не начала клевать носом, и тогда она великодушно разрешила мне поспать.
Море было серым в первый день и синим — во второй. На третий день Настя научилась нырять и до вечера не вылезала из воды, пока у неё не посинели губы. Я сидела на берегу, читала книжку, смотрела на неё поверх страниц.
По вечерам мы ели кукурузу на набережной и слушали, как кто-то играет на гитаре у кафе через дорогу. Настя подружилась с девочкой из Перми — они носились вместе, строили что-то из камней у воды, разговаривали о чём-то очень серьёзном и одновременно хохотали так, что слышно было, наверное, с другого конца пляжа.
В последний вечер мы сидели на балконе нашего маленького номера. Закат был рыжим, почти оранжевым, и море его отражало.
— Мам, — сказала Настя. — Хорошо, что мы приехали.
— Хорошо.
— Давай в следующем году тоже.
— Давай.
Она помолчала, болтая ногами.
— Мам, а ты счастливая?
Я подумала — честно, не торопясь.
— Да, — сказала я. — Наверное, да.
— Наверное или да?
— Да, — сказала я.
Она кивнула, как будто это было важно зафиксировать. Потом спросила:
— А я?
— И ты.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты только что смеялась так, что у меня уши заложило.
Она засмеялась — снова, тише, себе под нос. И мы ещё посидели так, пока закат не потух и не пришла ночь с её звёздами и шумом волн, который слышен был даже здесь, на балконе, даже сквозь все городские звуки.
Я думала: вот оно. Вот и весь ответ.
Не нужно никаких чистых листов. Не нужно начинать сначала, перечёркивать прошлое, уходить к кому-то другому в надежде, что там будет легче.
Просто — жить. Туда, где хорошо. С теми, кто рядом. День за днём.
Этого достаточно. Это и есть — жизнь.