Телефон лежал экраном вниз на подоконнике.
Дашка знала, что там сообщение. Она ещё не смотрела, но знала — так же, как знала каждый раз до этого. По запаху, что ли. По тишине, которая наступает, когда что-то важное уже решено — только тебе ещё не сказали.
Она взяла телефон. Разблокировала.
«Можем поговорить?»
Три слова. Без «привет». Без «прости». Просто — можем поговорить. Как будто они вчера поругались из-за немытой посуды, а не расстались три недели назад. Как будто это пятый раз за полтора года — норма.
Хотя для него, видимо, была.
Дашка поставила телефон обратно. Экраном вниз. Села на диван. За окном — январь, серый, без снега, пробки на Садовом кольце, шум троллейбуса.
Она сидела и думала — не о Роме. О себе. О том, какой она была четыре раза подряд, когда открывала дверь.
Полтора года. Пять расставаний. Пять возвращений — нет, стоп. Четыре возвращения. Пятое не случится. Она приняла это решение тихо, без слёз, три недели назад — в тот самый вечер, когда случайно увидела его переписку с другом.
Она не хотела видеть. Просто попросила его телефон — позвонить маме, когда садился свой. Он не задумался. Протянул. И там, в открытом чате с Кириллом, прямо поверх клавиатуры — последнее сообщение.
Они познакомились в марте позапрошлого года — на дне рождения общей знакомой, в небольшой квартире в Марьино, где было тесно, накурено и играла музыка слишком громко для разговора.
Рома сам подошёл. Спросил, чья она подруга — Катина или Лениного Серёги. Оказалось, Катина. Оказалось, он тоже. Они просмеялись весь вечер, потом он проводил её до метро, потом написал в час ночи: «Ты классная».
Первые полгода были хорошими. Даша не искала в них изъянов — и, честно говоря, изъянов почти не было. Рома был живым, смешным, умел слушать. Работал менеджером в небольшой IT-компании, снимал однушку в Текстильщиках, иногда задерживался на работе, иногда пропадал на выходных с друзьями — но всегда предупреждал. Не всегда вовремя, но предупреждал.
Первый раз он ушёл в октябре.
— Мне нужно побыть одному, — сказал он. — Не потому что ты плохая. Просто мне нужно.
Даша тогда ещё не знала, что это фраза. Что у неё нет продолжения, нет объяснения, нет смысла — это просто слова, которые он говорил, когда становилось тесно. Она решила, что поняла. Что подождёт.
Ждала три недели. Он вернулся сам. Позвонил, сказал — скучал. Она открыла дверь.
Второй раз был в феврале. Третий — в мае. Четвёртый — в сентябре.
Каждый раз он уходил по-разному. В феврале — после ссоры, хлопнул дверью и не отвечал на звонки пять дней. В мае — тихо, почти нежно, сказал, что ему нужна пауза, что они слишком разные, что он не хочет делать ей больно, поэтому лучше остановиться. Даша слушала это и не плакала — просто смотрела на него и не понимала, где настоящий Рома: тот, что прожил с ней последние три месяца, или этот — спокойный, отстранённый, с уже принятым решением в глазах.
В сентябре он ушёл почти без слов. Просто сказал — наверное, нам надо закончить. И ушёл. Даша даже не успела ничего сказать.
Каждый раз она говорила себе: всё. Больше не открою.
— Ты опять его ждёшь, — говорила подруга Наташа, когда они сидели на кухне у Даши с чаем. Уже после третьего раза.
— Нет, — отвечала Даша.
— Даш.
— Я не жду. Просто не тороплюсь никуда.
— Это одно и то же.
Даша молчала. Наташа права была, конечно. Но признать это вслух — всё равно что признать, что несколько месяцев она просто сидела и ждала звонка от человека, который ушёл сам. Добровольно. Без принуждения.
Он возвращался каждый раз по-разному. После февральского ухода написал через пять дней: «Я дурак. Прости». После майского позвонил, сказал, что соскучился, что никто не понимает его так, как она. После сентябрьского — просто появился у подъезда. Стоял, смотрел снизу вверх, когда она вышла с мусором. Она остановилась на ступеньке.
— Ты чего здесь? — спросила она.
— Просто хотел видеть, — сказал он.
— Рома.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь.
Он смотрел на неё так — немного виновато, немного беспомощно, — и Даша почувствовала, как что-то внутри уже начинает сдаваться. Ещё до того, как она сама решила сдаться. Тело предавало раньше головы.
Она пустила его внутрь.
Потом лежала рядом и думала: почему я снова здесь. Не «почему он здесь» — это было понятно. Непонятно было — почему она.
Пятый раз он ушёл в декабре. Буднично — поссорились из-за ерунды, он сказал «мне нужно выйти», вышел — и не вернулся. Написал вечером: «Нам надо взять паузу». Даша прочитала. Убрала телефон. Не ответила.
Три недели тишины. И потом — его телефон у неё в руках. И сообщение в открытом чате.
Она прочитала это случайно.
Рома протянул телефон сам — она попросила позвонить маме, садился свой. Он не думал, не проверял — просто отдал. И там, прямо поверх клавиатуры, последнее сообщение в чате с Кириллом.
«Дашка всегда примет. Она такая. Немного остыну — и вернусь».
Даша стояла с его телефоном в руках.
В комнате работал телевизор — какое-то ток-шоу, женщина в красном что-то говорила, не слышно слов. Пахло едой: они только поужинали, на столе стоял недоеденный рис, его стакан с остатками воды. Рома был в ванной — она слышала, как шумит вода.
Она смотрела на эти слова. Перечитала. Ещё раз.
«Немного остыну — и вернусь».
Не «я соскучусь». Не «я буду думать». Именно — остыну. Как будто она была проблемой, которую нужно переждать. Как будто она была неудобством, а не человеком.
Почему-то она подумала о рисе. О том, что варила его двадцать минут, подсаливала дважды, спрашивала — тебе нормально? Он говорил — да, хорошо, спасибо. И при этом в телефоне лежало это.
Вода в ванной перестала шуметь.
Даша положила его телефон на стол. Экраном вниз. Взяла свой. Позвонила маме — зачем-то, просто чтобы было за чем тянуться. Поговорила две минуты, ни о чём. Повесила трубку.
Рома вышел из ванной, посмотрел на неё.
— Ты чего такая?
— Никакая.
— Даш.
— Позвонила маме, всё нормально.
Он не стал уточнять. Лёг на диван, взял свой телефон. Она наблюдала, как он листает что-то, спокойный, расслабленный — дома, у неё, в её квартире, на её диване.
Я думала — он злой. Это было бы легче. Злых можно ненавидеть.
Он не был злым. Он просто привык, что здесь его ждут. Что здесь тепло, что здесь принимают, что здесь не задают лишних вопросов.
Я сама создала это место. Своими руками. Четырьмя открытыми дверями.
— Рома, — сказала она.
— М?
— Ты устал от нас?
Он опустил телефон. Посмотрел.
— С чего ты?
— Просто спрашиваю.
— Даш, всё нормально. Мы же нормально живём.
Она кивнула. Он вернулся к телефону.
Нормально.
Он назвал это нормально.
Он ушёл через неделю. Пятый раз.
Ничего особенного не случилось. Просто однажды вечером — «мне нужно побыть одному». Та же фраза. Та же интонация. Даша стояла у окна и смотрела, как он выходит из подъезда, поднимает воротник куртки, идёт к остановке. Не оглянулся.
Три недели она не открывала его переписки. Не потому что боялась — просто незачем было. Она уже знала всё, что нужно знать.
Сегодня он написал.
Она сидела с телефоном в руках и смотрела на эти три слова — «можем поговорить?» — и ждала, пока внутри что-нибудь сдвинется. Привычный сдвиг — то нежное, беспомощное, которое всегда начиналось где-то под рёбрами и ползло вверх. Она ждала его — и не находила.
Было тихо.
За окном — январь, серый асфальт, троллейбус. Соседи сверху тащили что-то тяжёлое — слышно было, как скрипит паркет. Радио у соседки напротив — приглушённо, неразборчиво.
Даша встала. Подошла к двери. Смотрела на замок — обычный, простой, на два оборота.
Повернула.
Не ему — себе. Просто закрыла изнутри. Встала к двери спиной. Выдохнула.
Телефон вибрировал снова.
Она не стала смотреть.
Впервые за полтора года она не стала смотреть.
Она поступила правильно — или всё-таки слишком поздно поняла очевидное? А вы бы открыли дверь в пятый раз?
Ещё почитать:
— Ты же сама говорила, тяжело ездить одной, — сказал сын. Он продал нашу дачу вместе с вещами