Мы сидели у меня на кухне, и осеннее солнце било в окно так беспощадно, словно желало провести ревизию каждой морщине. За окном тихо облетала листва, а в чашке остывал обжигающе-сладкий чай. И вот именно в этот момент, когда тени легли с беспощадной прямотой фламандского натюрморта, моя подруга, женщина умная и прекрасная, вдруг отшатнулась от своего отражения в стеклянной дверце буфета.
- Господи, - выдохнула она с тем самым трагическим придыханием, с каким говорят о неожиданно нагрянувшей бедности, - ты только посмотри на это. На эту шею... Это же... это уже не я.
Вы таки будете смеяться, но в этот момент я ощутила, как в воздухе материализовался Он. Не граф Дракула, не герой-любовник, и даже не случайный прохожий. Нет. В углу моей кухни, прислонившись к старому комоду, стоял Внутренний Смотритель. Он был абсолютно седым, безукоризненно одетым и обладал одновременно лицом моей покойной классной руководительницы, строгого профессора анатомии из пятнадцатилетнего прошлого и глянцевого главреда «Крестьянки».
Он смотрел. Он всегда смотрел. И имя ему было легион.
Но давайте по порядку.
Анатомия стыда, или Кто поселился у нас в голове?
Природа стыда - штука древняя, двусмысленная и липкая, как засохший вишневый сок на скатерти. В классическом психоанализе, который я имею смелость пересказывать вам на манер одесского кухонного сплетника, стыд - это не врожденное чувство. Мы не рождаемся с желанием немедленно задрапироваться в бархат, если кто-то застал нас врасплох без косметики.
Мы рождаемся нагими и абсолютно счастливыми. Вспомните далёкое лето в Ташкенте. Дети бегали под ледяными струями арыка, мокрые плавки пузырились, тела сверкали на солнце, как мокрый урюк, и никому в голову не приходило втягивать живот. Это было состояние Эдема. Изгнание из этого Эдема начинается с первого «оденься, что ты как голодранка!», брошенного нам вслед кем-то из «внутреннего круга». Фрейд называл это интроекцией.
Проще говоря, интроект - это чужой голос, который мы проглотили не жуя очень-очень давно, и теперь он звучит в нас, как собственный.
Эти голоса, как старая музыкальная шкатулка с расстроенным механизмом, заводятся в самый неподходящий момент. «Не сутулься, ты же будущая женщина!», «У тебя слишком полные колени для этой юбки», «Целлюлит - это расплата за лень, стыдись!».
Помню свою первую интроекцию. Мне было двенадцать. Одесский пляж, Ланжерон, запах перегретых водорослей и жареных бычков. Я стояла у кромки прибоя, мне было хорошо, море лизало щиколотки. Подошла мамина приятельница, дама нездешней красоты, похожая на камею. Она глянула на меня, затянулась папиросой «Беломор» и изрекла: «Фигура у тебя, деточка, не скульптурная. Нету эллинской гармонии».
И я, тогда еще не знавшая ни кто такой эллин, ни что такое гармония, вдруг почувствовала, что мои плечи как-то мелко и жалко округлились, а ключицы не выпирают, как надо. Стыд накрыл меня горячей волной. Именно тогда в моей психике прописался Смотритель.
Проходят годы, та дама давно стала одесским мифом, а Смотритель остался. Он смотрит на меня, когда я примеряю купальник в безжалостном свете магазинной лампы. Он комментирует складку под лопаткой и то, как «основание шеи предательски выдает возраст». Знакомая картина?
Психолог из меня, конечно, никакой, но суть я ухватила мертвой хваткой. Второй пласт этого стыда у женщин за 50 - это стыд социальный, стыд «несоответствия». Мир, сошедший с ума на культе вечной юности, превратил возраст в форму социальной инвалидности. Нам стыдно, что мы не «в ресурсе», не «в тонусе», что мы не похожи на фотошопленных сирен. Наш живот, носивший детей, наша кожа, помнящая поцелуи солнца и ветра, наши руки, месившие тесто и таскавшие тяжелые сумки, вдруг объявляются вне закона. Нам предлагают стыдиться собственного прошлого, проступившего на теле, как карта звездного неба.
И вот здесь, душенька моя, и происходит самое страшное: мы перестаем чувствовать свое тело изнутри. Мы начинаем смотреть на него снаружи, глазами того самого Смотрителя. Мы перестаем быть телом - мы начинаем его оценивать. Тепло, которое оно нам дарит, удовольствие от движения, мудрость усталости - все это отступает перед ледяным вердиктом: «Не годится».
Мужчинам: не стесняйтесь спросить (О природе ее внезапного молчания у зеркала)
Теперь, голубчики мои дорогие, заглянем в мужскую ложу. Я часто слышу этот невысказанный вопрос, застревающий у вас в гортани, когда вы видите, как мы застываем с каменным лицом перед зеркалом или как яростно мы срываем с себя платье, казавшееся минуту назад таким красивым. «Что случилось? Ты отлично выглядишь!» - говорите вы.
И я должна вам сказать одну очень важную вещь, чтобы спасти сотни ваших вечеров.
Дело не в том, что мы вам не верим. Дело в том, что в этот момент вы говорите не с нами. Вы вступаете в диалог с тем самым Внутренним Смотрителем. И проигрываете ему всухую.
Вот представьте: есть внутренний мир женщины - сложный, как партитура симфонии Малера, полный обертонов. И в момент, когда она смотрится в зеркало, у неё в голове звучит оглушительный хор Генделя, только на текст приговора. «Ты старая! Ты толстая! Складка на боку - это катастрофа!». И тут врываетесь вы со своим «милая, ты прекрасна». Ваш голос тонет в этом хоре. Для неё это звучит как отговорка, как вежливая ложь, потому что Смотритель внутри нее никогда не верит вам.
Поэтому я раскрою вам секрет, простой, как устройство одесского примуса.
Никогда не спорьте с зеркалом. То есть, не пытайтесь разубедить женщину в том, что она видит. Смотритель покажет ей целлюлит там, где вы видите светотень Караваджо. Это битва, в которой вам не победить.
Вместо этого включите «музыку тела». Если вы видите, что она застыла, глядя на свое отражение с тоской, обойдите это проклятое стекло. Подойдите к ней как к живому человеку, а не к объекту эстетической оценки. Положите руку ей на талию. Не для того, чтобы измерить ее объем, Боже упаси, а для того, чтобы передать сигнал. Скажите не «ты выглядишь», а «я помню эти руки, когда ты...» или «мне так спокойно, когда ты рядом».
Вы должны вернуть ее из холодного зазеркалья в теплое ощущение бытия. Заставить почувствовать, что тело - это не картинка на выставку, а инструмент жизни, взаимодействия и любви. Скажите ей, глядя прямо в глаза: «Для меня твое тело - это ты. А тебя я люблю».
И вот увидите: глянцевое лезвие стыда затупится. Потому что Внутренний Смотритель - уродливый и бесплотный, а вы - живой и теплый. Жизнь всегда перевешивает абстракцию.
Для своих, девчат: Операция «Экспроприация», или Как мы выселяем Смотрителя
Итак, подруги мои драгоценные, мы остались на кухне один на один с этим чудовищем. Чай остыл окончательно. Смотритель скребется в углу. И мы понимаем: жить так дальше нельзя. Пора писать ему выселительную.
Я, когда поняла, что пребываю в состоянии перманентной оценки, провела одну метафорическую процедуру. Назвала ее «Инвентаризация нажитого». Села и спросила себя: «А чей это голос? Кому, собственно, принадлежит этот интроект?»
Когда я поняла, что стыжусь своих широких ладоней голосом бабушки, которая считала «породистую» узкую руку единственным признаком аристократизма, мне стало смешно. Бабушка моя, царствие ей небесное, с трудом могла поднять кастрюлю с борщом. А этими руками, которые она стыдила, я заработала все свои гонорары, вынянчила детей и сажала кусты роз, жалившие меня до крови. С какой стати я должна перед кем-то за них отчитываться?
Второй шаг - это позволить себе физическую бесстыдность, хотя бы на час в день. Ходите по квартире нагишом, когда никого нет. Не для того, чтобы «бороться с комплексами», а для того, чтобы просто ощутить свою физическую массу: как двигаются мышцы, как воздух касается кожи живота. Мы не безобразны. Мы живые. Разница - колоссальная. Надо вернуть телу его функцию, разрушить пьедестал суда.
И самое главное, найти ту самую «неочевидную красоту». Присмотритесь к своему запястью. Видите эту тонкую, как паутинка в библиотеке, сетку морщин? Это не «дряблая кожа». Это патина. Кракелюр. Как на старых полотнах Вермеера. Видите складочку над коленом, когда сидите? Это не «лишний жир». Это архитектурная складка, драпировка жизни.
Имею вам сказать одну важную истину: тело, прожившее полвека, не может и не должно быть гладким, как яйцо. На нем остались шрамы и растяжки - иероглифы нашей судьбы. Седые волосы - это не признак увядания, это пыльца с крыльев бабочки, пыльца вечности, проступившая на висках.
Как-то я разглядывала старую фотографию одесского двора 1910-х годов. Там дамы в корсетах. Их фигуры далеки от современных стандартов. Но в их осанке нет стыда. Есть достоинство. Они не «втягивают» себя в рамки, они пребывают в себе. Вот этот навык пребывания в себе мы и должны освоить.
Одна моя знакомая, художница, сказала гениальную вещь: «Стыд - это когда ты смотришь на себя чужим, незаинтересованным взглядом. А любовь - это когда ты смотришь с пристрастием. Пристрастно смотри на свои родинки, на изгиб спины. Ищи сюжет. Ты не дефект, ты - история. А историю стыдно не рассказывать, а замалчивать».
Так давайте выпьем чаю и помолчим. И пусть Внутренний Смотритель идет с вещами на выход. Ему здесь больше не подают.
Ты глянь, какая красота! (Мини-эссе о ключице и вечности)
Солнце окончательно залило кухню густым, медовым светом. Мы уже не смотрелись в проклятое стекло буфета. Мы просто разговаривали. Я смотрела на свою подругу, на то, как падает свет на ее ключицу. Тень от косточки легла так причудливо, словно кто-то провел углем по шероховатой бумаге.
Знаете, бывает такая красота, которую не замечаешь в упор. Красота не глянцевая, а текстурная. В ней нет вызова, но есть глубина. Это как в живописи Ван Гога: отдельный мазок кажется грубым, почти хамским, а издалека полотно начинает дышать, вибрировать воздухом и страстью.
Вот так и женщина за пятьдесят. Не надо рассматривать ее через лупу дерматолога. Надо видеть целое.
Эта легкая сутулость усталости? - Это поза матери, склонившейся над детской кроваткой.
Эти серебряные нити у виска? - Это лунная дорожка на море.
Эта набухшая вена на кисти, проступившая так явно? - Это река жизни, меняющая русло.
И внезапно, без всякого предупреждения, моя подруга улыбнулась. Она рассказывала что-то о внучке, и в этот момент она забылась, забыла о зеркале, о Смотрителе, о всех несовершенствах мира. И я увидела ту девчонку на Ланжероне, которая выбегала из воды, не думая о «нескульптурной фигуре». Я увидела жизнь, плещущуюся в сосуде, и сосуд был прекрасен.
- Ты глянь, какая красота, - тихо сказала я, показывая ей на закат, но глядя на нее саму.
И это была чистая правда. Не та сладкая ложь, которой мы утешаем себя, а та внутренняя правда, которая делает из возраста не диагноз, а награду. Потому что тело, прожившее полвека в ладу с душой, - это уже не просто организм. Это - пейзаж. И кто мы такие, чтобы стыдиться пейзажа, созданного Богом и временем?