— Мариш, ну ты же видишь, что творится, — Игорь смотрел на меня глазами побитого, но очень искреннего спаниеля.
— Коммуналка вверх ползёт, в магазинах цены переписывают каждый день. Кредит этот на машину нас просто сжирает.
Надо как-то сплотиться. Потерпеть. Временно, конечно!
Он говорил правильные вещи. Я, как взрослая женщина, привыкла считать, что брак — это партнёрство.
Если с деньгами стало туго, напрягаются оба, а не ищут крайнего.
— Что предлагаешь? — спросила я, нарезая домашнюю буженину.
— У тебя же на старой работе остались контакты? Может, возьмёшь парочку ИПэшников на удалёнку? Бухгалтерию им сводить по вечерам.
Я бы и сам подработку нашёл, но ты же знаешь, у нас на заводе сейчас гайки закрутили, шаг вправо — лишение премии.
А нам сейчас каждая копейка важна. Ради семьи, Мариш.
Ради семьи.
Эти слова на меня всегда действовали безотказно. Я согласилась.
Через неделю моя жизнь превратилась в день сурка.
Днём я тянула свою основную лямку в офисе, а вечером, накормив Игоря наваристым борщом с салом и чесночными пампушками, садилась за ноутбук.
Цифры, накладные, акты сверки, налоговые декларации. Я ложилась в два ночи, вставала в шесть.
Лицо стало серого цвета, а под глазами залегли глухие синяки.
Я урезала свои расходы до минимума.
Перестала ходить на маникюр — купила пилочку и прозрачный лак. Отказалась от хорошего крема для лица.
Мы же экономим. Мы выживаем.
Но к концу второго месяца этой каторги во мне проснулся не просто уставший человек, а профессиональный бухгалтер.
У бухгалтеров есть одна профессиональная деформация: мы чуем, когда дебет с кредитом не сходится, за версту.
Денег в семье больше не становилось.
Моя зарплата и подработка падали на мою карту, зарплата Игоря — на его. На жизнь, продукты и кредиты мы переводили на общую карту.
Только я закидывала туда всё больше, а денег почему-то вечно не хватало — Игорь постоянно жаловался на цены и просил добавить.
При этом мы не ели омаров, я лепила домашние пельмени сотнями штук и крутила котлеты, чтобы было сытно и экономно.
Зато в поведении Игоря появились странности. Он стал нервным.
Телефон теперь лежал исключительно экраном вниз. В ванную он ходил с телефоном, плотно закрывая дверь.
А ещё резко участились визиты к маме, Валентине Сергеевне.
— У мамы давление скачет, надо проведать, — вздыхал он, натягивая куртку в субботу вечером, пока я сводила очередной баланс для шиномонтажки.
Я не стала устраивать скандалов, проверять карманы или принюхиваться к воротникам.
Я женщина прагматичная. Сейчас ничего не скроешь, если у человека в руках смартфон.
В воскресенье утром, пока муж сладко похрапывал после сытного завтрака блинами с мясом, я взяла его планшет.
Пароли мы друг от друга никогда не прятали — нужды не было. Я открыла банковское приложение.
Так-так. И куда же уходят наши «тяжёлые времена»?
Я смотрела на выписки, и холодная, злая ясность заполняла голову.
С зарплатной карты Игоря регулярно списывались крупные суммы.
Переводы уходили на один и тот же накопительный счёт, открытый на его имя, но скрытый с главного экрана.
И суммы эти поразительным образом совпадали с тем, что я зарабатывала по ночам, плюс приличный кусок его собственной зарплаты.
В выписке не было ни ресторанов, ни переводов подозрительным девицам. Всё оказалось куда прозаичнее.
Я открыла его мессенджер. Переписка с мамой.
«Игорёша, я сегодня была у застройщика. Студия в "Солнечной долине" — просто конфетка! Представляешь, мы мою двушку сдавать будем, я туда перееду, и у меня наконец-то будет пассивный доход! Поживу для себя на старости лет. Ты у меня золотой сын, что взял маму под крыло».
Ответ Игоря:
«Всё решим, мам. Ещё пару месяцев Маринка поработает, добьём сумму на первоначальный взнос, чтобы ипотека была копеечная, и будем брать».
Я аккуратно положила планшет на стол.
Я даже не расплакалась. Голова стала ясной и холодной.
Значит, мои недосыпы, серое лицо и отказ от маникюра — это инвестиция в пассивный доход Валентины Сергеевны.
Замечательно.
Скандалить прямо сейчас не имело смысла. Через две недели у свекрови намечался юбилей.
Семейный ужин в узком, но очень болтливом кругу родственников. Там и решим вопрос.
На юбилей я расстаралась. Наготовила так, словно мы ждали роту гусаров.
Запекла свиную рульку в горчично-медовом маринаде — мясо само отваливалось от кости.
Накрутила рулетиков из баклажанов с грецким орехом, нарезала жирненькую селёдочку под шубой, которая ночь пропитывалась в холодильнике, как Валентина Сергеевна любит.
За столом собрались золовка с мужем, пара тётушек и мы с Игорем.
Стол ломился, хрустели маринованные огурчики, звенели рюмки с домашней наливкой.
Валентина Сергеевна, разомлевшая от сытной еды и домашней наливки, разошлась.
— Ой, Валюша, как ты хорошо выглядишь! — щебетала тётя Надя, накладывая себе холодец с хреном. — Прямо светишься!
— А то! — самодовольно хмыкнула свекровь, промокая губы салфеткой. — Скоро настоящей барыней стану, рантье!
Игорёша мой, сыночек, маму под крыло взял. Квартирку мне берём в новостройке. Буду свою сдавать, а там жить. На пассивный доход!
Родня за столом уважительно притихла.
Все с завистью посмотрели на Игоря, который сидел, раздувшись от гордости, и ковырял вилкой рульку.
— Какой молодец, — протянула золовка. — Не то что мой охламон.
Я поняла: пора.
Я спокойно отодвинула тарелку с селёдкой, открыла свою сумку и достала прозрачный файлик с документами.
— Как замечательно, Валентина Сергеевна, — произнесла я ровным, ласковым голосом.
В комнате почему-то сразу стало очень тихо.
— Студия — это прекрасное вложение. Игорёша, держи.
Я протянула мужу распечатку. Он взял её рефлекторно.
Взгляд его скользнул по строчкам, и он побледнел и как-то сразу осунулся.
— Что это, Марина? — насторожилась свекровь, почувствовав смену атмосферы.
— О, это очень занимательное чтение, — я улыбнулась, глядя ей прямо в глаза. — Это, Валентина Сергеевна, график моих ночных смен за последние три месяца.
Табличка с часами, которые я не спала, сводя чужие балансы.
А вот это, — я положила на стол вторую распечатку, прямо рядом с блюдом солёных груздей, — выписка со счёта вашего сына.
Где чётко видно, как мои заработанные ночами деньги перетекают в фонд вашего «пассивного дохода».
Игорь попытался что-то сказать, но только как-то жалко крякнул.
— Ты… ты считаешь деньги моего сына?! — взвизгнула свекровь, прижимая ладони к груди (хотя на сердце она отродясь не жаловалась).
— Я считаю свои деньги и своё здоровье, Валентина Сергеевна, — ровно ответила я. — И своё время.
Я встала из-за стола. Оправила юбку.
— Кстати, Игорь, я вчера написала всем своим ИПэшникам, что больше их не веду. Моя карта, привязанная к нашему общему счёту, заблокирована.
С завтрашнего дня мы питаемся и платим по счетам строго пополам.
Я обвела взглядом онемевшую родню. Тётя Надя так и застыла с куском холодца на вилке.
— А теперь, дорогой муж, — я посмотрела на съёжившегося Игоря, — будь добр, объясни при всех: почему я должна гробить зрение по ночам, отказывая себе во всём из-за «тяжёлых времён», чтобы твоя мама могла не работать и жить в своё удовольствие?
Ответа я ждать не стала. Просто развернулась и пошла в прихожую.
— Куда ты? — пискнул Игорь мне вслед.
— Домой. Спать, — бросила я через плечо. — А вы кушайте, кушайте. Рулька в этот раз особенно удалась. Жаль будет, если подавитесь.
Вечером Игорь спал на диване в гостиной.
На следующий день он попытался завести песню про «ты всё не так поняла», но я молча положила перед ним калькулятор, и он быстро свернул разговор.
Деньги за мои ночные смены он мне перевёл обратно. До копейки.
Свекровь со мной не разговаривает уже месяц, жалуется всей родне на «бессердечную змею».
А я… а я сплю по восемь часов, снова купила себе хороший крем и вчера вечером с удовольствием накрасила ногти в салоне.
В конце концов, мой пассивный доход — это моё спокойствие.
И спонсировать чужие мечты за счёт своей жизни я больше не собираюсь.