Марина выгружала из багажника шестую пятилитровую бутылку воды, когда Серёжа вышел на крыльцо.
— Марин. Продай мамину дачу, купим нашу совместную. Не могу спокойно отдыхать на чужой земле.
Бутылка стукнула о другую. Марина выпрямилась.
— Это ты сейчас всерьёз?
— Всерьёз. Я думал об этом всю зиму. На майских мне через силу сюда ехать.
— Через силу.
— Я каждый раз как чужой. На холодильнике её магниты. В сенях её сапоги. В шкафу её платья. Ты их четыре года не разбирала. Я понимаю — память. Но мне это сложно.
Марина взяла две бутылки, прошла мимо него в дом. Он за ней.
В кухне пахло сыростью — за зиму всегда так. Марина включила обогреватель, поставила чайник. Сняла с гвоздя кружки — ещё мамины, с васильками. Серёжа сел за стол, локтями на маминой клеёнке с земляникой.
— Ты с риелтором уже разговаривал, — сказала Марина. Не спрашивала.
— Узнавал.
— Сколько?
— Одиннадцать соток у нас, газ, скважина — три миллиона, если торговаться. Может, три двести.
— А «нашу совместную»?
— По Дмитровке. Тысяч за сто пятьдесят за сотку плюс простой каркасник. Меньше, чем тут. Но новое.
— Меньше.
— Марин. Я хочу, чтоб у нас было своё. Не от твоей мамы.
— Серёж. Я тут родилась. Меня здесь баба учила варить кашу. Мама в семьдесят восемь сама копала. Я в семь лет нашла на чердаке гнездо иволги. Это не «у твоей мамы». Это у меня.
— Я понимаю.
— Не понимаешь.
— Понимаю, Марин. Но мне почти пятьдесят. Я хочу хоть один свой дом, в котором всё с нуля моё.
— У тебя есть твой дом. Этот.
— Нет. У меня есть твой дом. Где я гость двадцать два года.
Марина налила кипяток. Делала медленно — чтоб не сказать лишнее.
— Дай мне это лето. Май, июнь, июль, август. Поговорим в сентябре.
— Это «нет», просто растянутое.
— Это всё, что я могу сейчас.
Он молчал. Потом встал, вышел. Марина услышала, как он стучит дверью сарая. Сарай маминой постройки. Гвозди мамины. Доски мамины.
Через два дня позвонила Тамара Петровна.
— Марина, я понимаю, у тебя там память, мама и всё такое прочее. Я тоже мать. Но Серёжа — он же тоже устал. Я ему говорю: Серёжа, ты двадцать два года к ней на дачу ездишь, а у тебя своего нет. Это ненормально.
— Тамара Петровна.
— Дай мне сказать. Я не настаиваю. Я говорю — подумайте. У моих знакомых, у Подвысоцких, дочка с зятем под Истрой купили — крошечный домик, всё своё. Зять там как король. А Серёжа у тебя как при гостинице.
— У нас был разговор. Я попросила одно лето.
— Лето, два лета — не в этом дело, девочка. Мужчина без своей территории — не мужчина.
— Я слышу.
— Ну и хорошо. Я тут немножко приболела. Так что в гости не приеду.
— Что-то серьёзное?
— Ой, что у нас в наши годы серьёзного. Голова кружится. Анализы какие-то. К погоде это.
— Дайте знать, если что.
— Дам, дам. Ты подумай.
Марина положила трубку. Голос Тамары Петровны был не такой, как обычно. Чуть тише. Чуть короче.
Двадцать пятого мая Серёжа сел рядом с Мариной на диване. По телевизору шла «Любовь и голуби» — в сотый раз, но они всё равно смотрели.
— Марин.
— М?
— Я с Лариным ещё раз говорил. Он сказал, до конца лета — самое время.
— У нас договор был — до сентября.
— До сентября — только разговор. Продажа — два-три месяца минимум. Если стартанём в сентябре, до зимы не успеем.
— И что.
— Марин. У меня есть план. Ты послушай, не перебивай.
Она кивнула.
— Мы продаём дачу за три двести. Покупаем по Дмитровке за два — два двести. Получается миллион остаётся. Половину — на машину, новую. Половину — маме на ремонт квартиры. У неё там потолок течёт второй год, проводка довоенная, ремонта не было лет пятнадцать. Я и так думал, что надо ей помогать.
Марина повернулась к нему.
— Подожди.
— Что.
— Ты собирался отдать твоей маме полмиллиона из моей дачи.
— Это не «твоя дача» в моей голове. Это наша.
— Юридически — моя. Наследство — раздельное имущество. Ты юрист, ты знаешь.
— По жизни — у нас всё совместное.
— Ты с мамой это обсуждал.
— Обсуждал. Она сказала, что подождёт, не торопит. Просто чтобы было в виду.
— Обсуждал, не сказав мне.
— Я сейчас тебе говорю.
— Ты сейчас, потому что я приперла. До этого ты с мамой обсуждал. Сколько раз, Серёж?
Молчание.
— Сколько.
— Не знаю. Пять-шесть.
— За какой срок.
— За зиму.
Марина встала, выключила телевизор. Посуду оставила на столе.
— Серёж. Это не подарок свекрови, который я могу простить. Это план. С моей мамы наследства. На ремонт твоей маме. За моей спиной.
— Я думал, ты согласишься.
— Я не согласилась.
— Я понял.
— Мне надо подумать.
Седьмого июня Серёжа пришёл с работы и сел не разуваясь.
— Маму увезли. Скорая. Шейка бедра.
— Где.
— В Боткинской. Завтра оперировать будут.
— Сильно?
— Перелом со смещением. Сказали, операция плановая, но восстановление — три-четыре месяца. Лежать. Потом ходить с ходунками.
Утром поехали. Сидели в коридоре. Вышел молодой ортопед в очках.
— Операция прошла нормально. Эндопротез поставили. Шесть недель не на ноги. Потом — постепенно, с ходунками. Реабилитация три-четыре месяца. Главное — никаких лестниц, режим, постоянный уход. Иначе можно потерять всё, что сделано.
— А санаторий?
— Можно. У нас на «Семашко» программа. Сто двадцать тысяч в месяц, минимум три месяца. Места бронируются заранее.
— Триста шестьдесят тысяч.
— Минимум.
В машине, на стоянке, Серёжа положил руки на руль и сидел минут пять.
— Лене позвоню.
Лена ответила сразу — она ждала. Серёжа включил громкую связь.
— Лен, маме операцию сделали. Хорошо. Но три-четыре месяца — она лежит, потом с ходунками. Никаких лестниц.
— Серёж.
— Что.
— Я не могу её взять. У меня двушка, второй этаж, лифта нет. Кеше пятнадцать, Лизе тринадцать. Митя третий месяц без работы. Я и так на грани.
— Лен.
— Серёж. Я не могу. Я тебе сразу говорю — нет. Не четыре месяца, не два. Я не вытяну.
— Ясно.
— Не обижайся.
— Не обижаюсь.
Он положил трубку. Сидел, смотрел вперёд.
— Санаторий — триста шестьдесят. У нас на счёте — четыреста двадцать.
— Я понимаю.
— Значит, потом — ничего. Ни машины, ни отпуска.
— Серёж.
— Что.
— Дача.
Он повернул голову.
— Что.
— Везём её на дачу. Берём медсестру — это тысяч сорок пять в месяц. Я там буду с июня по сентябрь. Ты приезжаешь на выходные. Берёшь отпуск, когда сможешь.
— Марин.
— Слушай меня внимательно. Если она едет ко мне на дачу — мы про продажу больше не разговариваем. Никогда. Ты её сегодня везёшь на квартиру, я её оттуда принимаю, выхаживаю — но только так, чтобы вопрос дачи больше не вставал. Ясно?
— Это договор.
— Это договор.
— А если б я сейчас не согласился — ты бы её не приняла?
— Не знаю, Серёж. Не доводи.
— Согласен.
— Скажи в голос.
— Согласен. Дача не продаётся. Никогда.
— Я твоё «никогда» запомнила.
И больше про продажу дачи в эту весну никто не сказал ни слова.
Тамару Петровну привезли двадцать четвёртого июня. Эндопротез, швы, бандаж. Сидела в машине бледная. С ней — Ольга, медсестра, которую нашли через знакомую знакомой. Сорок два года, из Раменского. Звонкая, быстрая, без сюсюканья.
Из машины Тамару Петровну выгружали втроём. Серёжа держал под мышкой, Ольга — за спину, Марина страховала ноги. Перенесли в кресло, кресло — на крыльцо, через порог — в дом. Маленькая комната на первом этаже была подготовлена: бабушкина кровать, специальный матрас, тумбочка, рядом — стул для Ольги.
— А-а-а, Мариночка, — сказала Тамара Петровна, когда наконец её положили. — Воздух. Тишина. Не ожидала.
— Воздух как воздух, Тамара Петровна. Лежите.
В коридоре Серёжа прошептал Марине:
— Спасибо.
— Не благодари. Это договор.
Через час пришла Галина Ивановна — соседка через два участка. Маминой подругой была больше тридцати лет. Сейчас семьдесят восемь, передвигается сама, помнит всё. Принесла банку прошлогоднего варенья.
— Мариночка, варенье принесла из тех яблок, которые ты сама привозила в прошлом году. Я их сварила, теперь возвращаю. Кругооборот яблок в природе.
— Спасибо, теть Галь.
— А это что за процессия у тебя?
— Свекровь. Шейку бедра сломала. Лежит у меня до сентября.
— А-а-а. Эта самая, которая, прости Господи?..
— Она.
— И ты её сюда привезла.
— Куда мне её, теть Галь.
— Ну, мать-перемать. Не было печали, купила баба порося.
— Купила. Но не задаром.
— Это как.
— Серёжа теперь дачу не продаёт. Это часть договора.
Галина Ивановна замолчала. Посмотрела на Марину долго.
— Маринушка. Ты меня удивляешь.
— Чем.
— Раньше я бы сказала — святая. Теперь говорю — расчётливая.
— Это плохо?
— Это интересно. Если что — кричи. Я через два участка.
— Кричу.
Дни пошли странные.
Ольга работала с восьми до восьми. Ночью, если что, дежурила Марина. Серёжа приезжал в пятницу вечером, уезжал в воскресенье. Раз в две недели брал по понедельнику отгул, ехал на работу прямо с дачи.
Тамара Петровна выздоравливала по графику. Шесть недель — лежать. Потом сидеть. Потом — с ходунками по комнате.
Первые две недели она почти не говорила. Боль, лекарства, общая слабость. Марина приносила куриный бульон, помогала Ольге переворачивать. Ночами слышала, как Тамара Петровна стонет во сне — тихо, не жалуясь, а просто потому что во сне ничего не контролируешь.
В июле зацвели георгины. Марина посадила их в апреле, в половине мая высадила в грунт — теперь они вылезли, белые с розовой каёмкой и жёлтые. Мама их любила. Тамара Петровна когда-то сказала, что георгины — мещанство. Сейчас не говорила. Просто смотрела, как они качаются на ветру, когда её вывозили на веранду в кресле-каталке.
— Хороший бульон, — сказала на третий день после того, как разрешили обычную еду.
— Спасибо.
— Без сельдерея.
— Без.
— Я тоже без. Серёжа сельдерей не любит.
— Знаю.
Тамара Петровна посмотрела быстро.
— Ты, оказывается, знаешь, что Серёжа любит.
— Двадцать два года, Тамара Петровна.
— Двадцать два.
И больше ничего.
В середине июля, когда Тамара Петровна уже сидела на веранде, Марина прибиралась во дворе и услышала сзади:
— Мариночка.
— Да, Тамара Петровна.
— Сядь, пожалуйста. На минутку.
Марина села на скамейку напротив. На скамейке лежали садовые перчатки.
— Я хочу тебе сказать. Сейчас, пока я ещё помню как.
— Что.
— Я Серёже сказала: продайте, мол, ту халупу, купите своё. И он не сразу, но согласился. У меня план был. Они продают, он мне — миллион на ремонт, я ему — квартиру по бумаге. Завещание. На него одного, без Лены. Чтоб ему всё.
Марина положила перчатки на колени.
— Без Лены.
— Лена справляется. У неё муж, дети. Хотя сейчас у неё муж не справляется, я знаю, но это её дело. У Серёжи — ты. Ты не моя. Я хотела, чтоб у Серёжи было что-то от меня. Личное.
— Серёжа знал?
— Что я хотела миллион — знал. Что без Лены — нет. Я ему собиралась сказать после продажи. Когда уже было бы поздно.
— Тамара Петровна.
— Что.
— Вы у меня просили. Через Серёжу. Через мою дачу.
— Через вашу.
— Мою. По бумагам — мою. По жизни — мою.
— Я понимаю.
— Не злюсь. Я устала. Кормлю вас, Ольга вас моет, Серёжа возит. Делаем, что можем. Но запомните. После сентября вы возвращаетесь к себе. И больше про мою дачу никто никогда не говорит.
— Я поняла.
— Хорошо.
Марина встала. Перчатки оставила. Пошла к огороду — привязывать помидоры дальше.
В пятницу вечером Серёжа приехал. Привёз продукты, новую кружку — старую Тамара Петровна разбила. После ужина, когда мать заснула, они с Мариной сидели на веранде. Лампа над дверью жужжала, вокруг мошкара.
— Серёж.
— М?
— Твоя мама мне сегодня всё рассказала. Сама. Про миллион. Про квартиру тебе одному, без Лены.
Серёжа долго молчал.
— Про Лену я не знал.
— Про миллион?
— Знал. Я тебе говорил в мае.
— Ты говорил «маме на ремонт». Я думала — двести, триста тысяч.
— Я думал — пятьсот. Маме нужно на проводку и потолок, ей самой не справиться.
— Ты собирался отдать пятьсот тысяч из моей дачи без моего согласия.
— Я думал, я тебе это в мае объяснил.
— Ты в мае мне это вывалил, когда я приперла. До этого ты с мамой обсуждал. За зиму, говоришь, пять-шесть раз. Серёж, ты с моей дачей как со своим карманом обращался. Без меня.
— Не как с карманом. Я думал — мы семья, я могу думать про её продажу.
— Ты юрист. Ты знаешь, что наследство — раздельное.
— Знаю.
— И всё равно.
— И всё равно.
Молчание. Лампа жужжала.
— Серёж. Слушай. Никаких денег твоя мама из наших накоплений не получает. Ни на ремонт, ни на что. После сентября она едет к себе домой. Если у неё течёт потолок — ты сам туда едешь по выходным и латаешь. Если проводка плохая — берёшь электрика, платишь из своей зарплаты. Сам. Не через мой кошелёк.
— А если я считаю, что мы должны помочь.
— Помоги. Своими руками. Не моими деньгами.
— Это и мои деньги.
— Это совместные. Без моего согласия они на твою маму не идут.
Серёжа сидел, опустив голову.
— Жёстко ты.
— Да.
— Я не привык, что ты так.
— Я тоже.
— Это надолго?
— Не знаю.
Он не пошевелился. Марина встала, ушла в дом. На веранде он остался один с лампой.
В первых числах августа позвонила Лена. Из Тулы.
— Марина.
— Привет, Лен.
— Я хочу с тобой поговорить.
— Говори.
— Серёжа мне рассказал. Про мамин план. Без меня в завещании.
— Я не хотела, чтоб ты это так узнала.
— А как.
— Не знаю. Может, никогда. Я бы про это молчала.
— Спасибо.
Молчание.
— Лен. Ты знала?
— Я догадывалась. Мама любила Серёжу. Меня — терпела. Я с шестнадцати лет на это насмотрелась.
— Серьёзно?
— А ты не знала?
— Я думала, она просто требовательная.
— Она требовательная — ко мне. К Серёже она нежная. Это две разные мамы.
Марина не знала, что сказать. Села на скамейку у крыльца.
— Лен.
— Что.
— Я твоей маме никаких денег не отдаю. Ни на ремонт, ни на что. После сентября она к себе.
— Удобно тебе.
— Лен.
— Прости. Я устала. У меня тут Митя третий месяц на диване. Кеша нахамил вчера, я плакала на работе. Я к этому всему мамину историю даже не пристегиваю.
— Я понимаю.
— Знаешь, Марина. Я тебе одну вещь скажу. Может, не моё дело.
— Скажи.
— Ты держись. С ней. С Серёжей. Я Серёжу с детства знаю. Он маменькин. Тебя любит, но мама — это мама. Если ты ему уступишь — потом не разогнёшься.
— Я знаю.
— Тогда хорошо.
— Лен.
— Что.
— Спасибо.
— Не за что.
Марина положила телефон в карман. Посидела ещё минуту. Потом пошла пилить ветку, которую обещала спилить ещё в июле.
В августе Тамара Петровна стала ходить с ходунками. Сначала по комнате, потом до веранды, потом до калитки и обратно. К середине августа обходила сад.
В конце августа контрольное обследование показало: эндопротез прижился, кость растёт правильно, реабилитация идёт хорошо. Ортопед сказал, что к ноябрю Тамара Петровна сможет ходить с тростью. К весне — без.
Они вернулись на дачу в субботу. Тамара Петровна была тихая.
В воскресенье утром она сама нарвала букет — георгины и флоксы. Поставила в банку на стол. Сказала:
— Красиво.
Марина кивнула.
— Мариночка.
— Да.
— Я тут подумала. А что если б я тут до октября.
— Договаривались до сентября.
— До октября недолго. Я ходить буду.
— Тамара Петровна.
— Что.
— Договор.
— Это когда я лежала. Сейчас я хожу.
— Договор не про лежать. Договор про сентябрь.
Тамара Петровна положила секатор на стол.
— Мариночка. У меня дома страшно. Потолок течёт. Сейчас осень — будет течь хуже. Я там одна. Я тут с людьми. С тобой. С Ольгой. С Серёжей по выходным. Я же не мешаю.
Марина пошла на кухню. Заварила чай. Вернулась с двумя кружками. Поставила одну перед Тамарой Петровной.
— Тамара Петровна. Вы у меня — три месяца. На моём содержании. На моей даче. Я не жалуюсь. Но в сентябре я вас отвожу домой. К вам. В вашу однокомнатную.
— А потолок.
— Потолок — Серёжа починит. Сам, своими руками. На выходных.
— Своими руками — он ничего не умеет.
— Научится.
— И проводка.
— Проводка — наймёт электрика. Из своей зарплаты.
— А ремонт нормальный.
— Нормального ремонта не будет.
Тамара Петровна поставила кружку.
— Ты не прощаешь.
— Прощаю. Просто не плачу.
— Это не прощение.
— Это моё прощение.
Молчание.
— Мариночка.
— Что.
— Ты раньше была мягче.
— Раньше я была дура.
Вечером приехал Серёжа. Тамара Петровна молчала весь ужин. Потом ушла в комнату. Серёжа с Мариной остались на веранде.
— Что.
— Мама хочет до октября. И ремонт.
— Я слышал. Она мне утром звонила. Всё на меня вылила.
— И?
— И я ей сказал — едем по плану. В сентябре домой.
Марина посмотрела на него.
— Сам сказал?
— Сам.
— Не я тебе подсказала?
— Ты мне в июне всё сказала. Я с тех пор думаю.
Серёжа сидел, обнимая кружку двумя руками.
— Марин.
— Что.
— Я тебя потерять не хочу. Это моя главная мысль с июня.
Она смотрела на него. Двадцать два года. Седина в висках. Локти на маминой клеёнке.
— Я тебя пока тоже не теряю.
— Пока.
— Пока.
Серёжа кивнул. Ничего не сказал.
В первых числах сентября Серёжа отвёз мать на её квартиру. Поднимал её до двери на третьем этаже сам. Лифта нет. На пороге Тамара Петровна обернулась.
— Прощай, Серёжа.
— Мам, не «прощай». «До свидания».
— До свидания.
Серёжа поставил ходунки. Помог матери дойти до кресла. Огляделся. Потолок над диваном был в коричневых разводах. Обои отходили. Розетки старого образца, оплётка облезла.
— На выходных приеду. Начну с проводки.
— Серёжа.
— Что, мам.
— А Марина не приедет?
— Нет, мам.
— Никогда?
— Не знаю, мам. Сейчас — нет.
Тамара Петровна кивнула. Серёжа поставил ей чайник на плиту. Воду налил. Газ включил. Поехал.
В середине сентября Марина приехала на дачу одна. Серёжа в Москве — у матери очередной выходной с проводкой. У Марины одна сумка — молоко, хлеб, сыр. На участке трава высокая. Цветы пожухли, но георгины ещё держались.
В комнате Тамары Петровны — застеленная кровать, подушка на стуле. Простыни Марина уже постирала и вернула на тумбочку две недели назад.
В пять зашла Галина Ивановна.
— Маринушка, ты одна?
— Одна.
— Уехала.
— Уехала. Серёжа отвёз. К себе.
— А ремонт.
— Ремонта не будет. Серёжа сам ездит — проводку, потолок. Своими.
— Из ваших накоплений?
— Нет, теть Галь. Из его зарплаты. Я сказала — нет.
Галина Ивановна села напротив.
— Маринушка.
— Что.
— Я тебе на майских что говорила.
— Святая или дура.
— Так что разобрала.
— Ни то, ни другое.
— А что.
— Хозяйка.
Галина Ивановна посмотрела на неё. Потом кивнула.
— Молодец.
— Спасибо, теть Галь.
— Помнишь, как мама твоя на майских говорила: приехала — копай.
— Помню.
— Ну, значит, копай.
Галина Ивановна ушла.
Марина встала. Поднялась наверх — по старой деревянной лестнице, которую дед сделал в шестьдесят восьмом году. В мамину комнату. Открыла шкаф.
В шкафу висели мамины платья. Восемь штук. Летние, два зимних, одно праздничное — фиолетовое с воротничком, в котором мама ходила на её свадьбу в две тысячи третьем.
Марина сняла с плечиков фиолетовое. Сложила. Положила в коробку — пустую обувную, которую специально привезла из Москвы. Сняла зимнее коричневое. Сложила. Положила. Сняла два летних — в горошек и в полоску. Сложила. Положила.
Всё остальное оставила висеть.
Закрыла коробку. Подписала маркером: «Мама, на память». Понесла на чердак. Поставила на полку. Рядом со старым самоваром, тазом, валенками деда.
Спустилась. Закрыла люк.
На кухне поставила чайник на огонь. Села за стол ждать, пока закипит.