— Маринованные грибочки не забыла? — сказал Виктор, пролистывая что-то в телефоне. — Сергеич их обожает.
Я стояла в прихожей в куртке, с тяжёлыми пакетами в обеих руках. Только что с работы. Восемь часов за чертежами. Нормировщик, проектная организация, сдача объекта через неделю. Виктор позвонил мне в обед — буднично, между делом, как напомнил бы про хлеб.
— В воскресенье ребята приедут. Ну и жёны, наверное. Человек тридцать.
До воскресенья было три дня.
Я разулась, поставила пакеты на пол и посмотрела на него. Он уже смотрел в телефон.
Мы живём в этом доме одиннадцать лет. У нас большой зал, просторная кухня, двор с беседкой. Когда покупали — я думала, что это для нас. Оказалось — для гостей.
— Витя, ты спросил меня?
— О чём спрашивать? — он удивился искренне.
Я составляла меню, ездила по магазинам, чистила, резала, варила, пекла. Накрывала на стол, убирала со стола, мыла посуду. Потом стирала скатерти. Виктор жарил мясо. Это называлось «мы вместе готовим».
Я насчитала: за одиннадцать лет — восемьдесят четыре застолья. По семь в год. Каждое — полтора дня работы. И ни разу Виктор не спросил: «Ты не устала?»
В пятницу вечером я варила холодец. В субботу с утра лепила пельмени — Сергеич, оказывается, любит домашние. Рыла в голове: кто ещё что любит. Оля не ест острого. У Вадима аллергия на рыбу. Детей будет четверо — надо что-то детское.
Виктор в субботу утром съездил за выпивкой. Вернулся довольный, поставил всё в холодильник и лёг смотреть хоккей.
В воскресенье гости пришли в три. К четырём я уже не чувствовала ног. Носила тарелки, подливала, убирала, снова носила. За весь вечер не присела. Один раз налила себе чаю — он остыл на подоконнике нетронутым.
Виктор сидел во главе стола. Рассказывал что-то смешное. Смеялся громче всех.
В половине десятого Сергеич — крупный, краснолицый, с вечной рюмкой — откинулся на спинку стула и сказал, глядя на Виктора:
— Вот ты умеешь принять, Витёк. Вот это я понимаю — хозяин.
— Стараемся, — сказал Виктор и хлопнул ладонью по столу.
Я стояла в дверях с подносом. На подносе — восемь грязных тарелок. Руки в соусе. Фартук — в пятнах от свёклы.
Никто не повернулся.
Я унесла тарелки на кухню. Поставила поднос. Постояла у раковины. Посмотрела на свои руки — красные, с заусенцами, с ожогом от сковороды на среднем пальце. Послушала, как в зале хохочут тридцать человек.
Сняла фартук. Повесила на крючок.
Вышла в зал.
— Витя, — сказала я.
Он повернулся. Улыбка ещё держалась.
— Ты звал — ты и обслуживай. Горячее на плите. Тарелки — в верхнем шкафу. Если не знаешь, где губка для посуды — под раковиной. Хотя ты туда, кажется, ни разу не заглядывал.
Тишина упала быстро. Сергеич убрал рюмку. Чья-то жена перестала жевать.
— Наташ, ну ты чего, — Виктор попытался засмеяться. — При людях...
— При людях ты меня одиннадцать лет не стесняешься, — ответила я. — Когда я с шести утра в фартуке — не стесняешься. Когда Сергеич говорит «хозяин» и смотрит на тебя — не стесняешься. Почему я должна?
Оля — жена Вадима, тихая женщина в сером джемпере — опустила глаза в тарелку. Потом подняла и посмотрела на меня. Кивнула. Почти незаметно.
Я ушла в спальню. Легла поверх одеяла прямо в кофте. Сердце билось ровно. Внизу сначала было тихо, потом зашумела вода в кухне.
Через сорок минут Виктор пришёл.
— Я помог убрать со стола, — сказал он с порога.
— Посуда ждёт, — ответила я.
Он помолчал. Спустился. Вода шумела ещё час.
Той ночью Виктор впервые в жизни вымыл тарелки. Не четыре — все. Помогала Оля. Сергеич вынес мусор.
Я лежала и слышала, как гремит посуда. Как кто-то смеётся на кухне — тихо, по-другому.
Я уснула раньше, чем разошлись гости. Без гудящей спины.
Прошло три недели. Виктор больше не назначает застолий в одностороннем порядке. Спрашивает. Пока — настороженно, как спрашивают разрешения там, где раньше просто брали.
Сергеич при встрече буркнул что-то про «характер». Оля написала в личку: «Ты молодец».
Фартук висит на крючке. Чистый. Я надеваю его, когда хочу. Не когда надо.
