Лену затрясло прямо у купели, когда золовка Рита, поправляя на племяннике распашонку, наклонилась и шепнула — так, чтобы услышали только свои:
— Ленуся, ну ты не жмись. Колясочку обещанную мы ждём.
Батюшка как раз произносил молитву, младенец заходился криком, свечка капала Лене на пальцы. А Рита смотрела с такой спокойной уверенностью, будто речь шла о хлебе из соседнего магазина.
Лена сглотнула. И громко, через всю крестильную, спросила:
— А крёстная — это вообще про напутствие? Или ещё про деньги тоже?
Батюшка запнулся на полуслове. Свекровь Тамара Петровна побелела и поджала губы так, что они стали в одну ниточку. Муж Серёжа, стоявший у стены с букетом, сделал маленький, незаметный кивок — мол, давай, родная, держись.
А Рита распрямилась и, глядя поверх свечей, ответила:
— Лен, ты бы не позорилась при батюшке-то.
Они с Серёжей женаты девятый год. Своих детей нет — не получилось пока, ходили по врачам, два раза откладывали. Последний раз почти решились на ЭКО, но Серёжу сократили в прошлом октябре, и те небольшие деньги, что они успели скопить заново после прошлых трат, ушли на ипотеку. Лена об этом ни с кем из родни не говорила — не их дело. Тамара Петровна как-то обронила на дне рождения отчима:
— Ну, может, Господь так управил. Не всем дано.
Лена тогда вышла в коридор и пять минут стояла у вешалки, перебирая пальцами карман чужого пальто. Потом вернулась и резала салат как ни в чём не бывало.
А Рита родила в феврале. Поздно — ей сорок один, мужу сорок семь. Сын, Тимофей, долгожданный, единственный. Когда Лену с Серёжей позвали в крёстные, Серёжа обрадовался по-настоящему. Лена — тише. Но согласилась. Купила крестик в храме, серебряный, с гравировкой, отдала восемь тысяч. Записалась на огласительные беседы, отстояла все три. Думала — всё, готово.
А за две недели до крестин Рита приехала к ним домой с тортом из «Вкусвилла». Села на кухне, помешала ложечкой кофе и сказала:
— Лен, а вы коляску прогулочную берёте? Inglesina, я скидывала ссылку. Мы пока в старой люльке от подруги катаемся, ждали, когда вы нормальную купите на вырост. Ну, как крёстные.
Лена тогда не поняла. Переспросила. Рита засмеялась:
— Ну все же дарят. Крёстные — коляску, родители — кроватку. Это традиция такая.
Лена осторожно сказала, что традиция вроде про крестик и про духовное наставление. Рита отмахнулась:
— Ой, ну это в книжках. По жизни-то по-другому.
Коляска стоила восемьдесят семь тысяч. Лена посмотрела на Серёжу — тот сидел молча, ковырял вилкой кусок торта. После того как Рита уехала, он сказал:
— Лен, ну она же не со зла. Мать ей в детстве вдалбливала: крёстные — это статус. И обязанность.
— А мне твоя мать сейчас вдалбливает, что мне Господь так управил.
Серёжа замолчал. Они легли спать спиной друг к другу.
В храм Лена приехала с конвертом. В конверте — пятнадцать тысяч, сколько смогла наскрести с премии. Решила: даст Рите потом, после обряда, с поздравлением. Не коляска, конечно. Но и не пусто.
А когда Рита наклонилась к ней и сказала про «жмись», что-то у Лены внутри встало на место.
После того как она задала свой вопрос, в крестильной сделалось так тихо, что слышно было, как капает воск. Батюшка кашлянул, посмотрел на Лену добрыми глазами и негромко сказал:
— Раба Божья, давайте всё-таки таинство закончим. А разговоры — потом.
Лена кивнула. Стала отвечать положенное, отрекаться от сатаны, плевать через плечо, как учили на огласительных. Делала всё чётко. Тимоша орал на руках у неё — маленький, красный, с прилипшим ко лбу мокрым волоском. Лена держала его крепко, и в какой-то момент поймала себя на том, что не хочет его отдавать.
Это её крестник. Ребёнок, перед которым она отвечает. И вот это её настоящее.
После обряда родня вышла на улицу. Май, солнце, у церкви цветёт сирень — тяжёлая, лиловая, сплошной куст. Тамара Петровна шла впереди, не оборачиваясь. Отчим Серёжи, Николай Иванович, который вообще-то был на стороне Лены всегда, но молчал, потому что от Тамары Петровны зависела его спокойная жизнь, поравнялся с пасынком и тихо спросил:
— Серёж, а чего там было-то?
— Да Ритка коляску требует. Как подарок.
— А-а, — сказал отчим. И больше ничего не сказал.
Сели в машины, поехали к Рите домой — стол был накрыт там. Лена смотрела на дорогу, на проносящиеся гипермаркеты, на рекламу «Светофора» и думала: сейчас будет.
И было.
Едва вошли в квартиру, Тамара Петровна сняла туфли, прошла в кухню и оттуда, через коридор, голосом, рассчитанным на всех, сказала:
— Ну Леночка у нас, конечно, отличилась сегодня. Батюшка, поди, до сих пор крестится.
Лена поставила сумку на тумбочку. Подошла к свекрови. Спокойно, не повышая голоса, сказала:
— Тамара Петровна, а вам не кажется, что у батюшки вопросов было меньше, чем у меня?
— У тебя, Лена, вопросов всю жизнь много. То не получается, это не выходит. А у людей — нормально всё.
Это был удар под дых. Серёжа в коридоре снимал ботинок и замер с ботинком в руке.
Рита вышла из спальни уже без ребёнка — Тимошу взяла её мама — и встала в дверях кухни:
— Мам, не надо. Лен, ну правда, давайте за стол сядем. Я не хотела при батюшке. Я просто напомнила.
— Рит, — сказала Лена, — а ты вообще понимаешь, что коляска за восемьдесят семь — это нам два месяца жить?
— Лен, ну не прибедняйтесь. У вас же квартира.
— У нас ипотека на квартиру.
— Ну так у всех ипотека.
И вот тут Серёжа наконец вошёл в кухню. Поставил ботинок аккуратно у двери — почему-то именно в кухне — и сказал Рите:
— Рит. А ты помнишь, кто папе на похороны давал?
В кухне снова стало тихо.
Родной отец Серёжи и Риты умер три года назад. С Николаем Ивановичем Тамара Петровна сошлась сильно позже. Когда отец умирал в больнице — последний месяц, лекарства, сиделка, потом похороны и поминки, — деньги нашла Лена. Сняла со своего вклада, который копила на тот самый первый протокол ЭКО. Шестьсот тысяч. Отдала Тамаре Петровне в руки, не Серёже даже. Сказала: «Похороните как надо».
Похоронили как надо. Памятник заказали хороший, гранитный. Поминки в кафе на сорок человек. Сорочины, девять дней, сорок дней — всё чин чином.
Рита тогда плакала громче всех и говорила: «Леночка, ты — наш ангел».
Денег никто никогда не возвращал. Лена и не просила. Считала — общее горе, общая семья.
— Я помню, Серёж, — сказала Рита тихо.
— А чего ж напоминать заставляешь?
Тамара Петровна вдруг села на табуретку и закрыла лицо руками. Не заплакала, нет. Просто сидела так. Серёжа смотрел на неё и не двигался.
Лена достала из сумки конверт. Положила на стол. Сказала:
— Рит, это Тимоше. Не от меня — от крёстной. Чтоб у него было что-то, что я ему дала просто так, без счётов.
И добавила:
— Коляску купите сами. И мать в это не втягивайте.
Вышла в коридор. Надела туфли — медленно, потому что молния заела. Серёжа пошёл следом, взял своё пальто и Ленин плащ.
В дверях их догнала Тамара Петровна. Сказала глухо, не глядя:
— Лен.
Лена обернулась.
— Я тебе те шестьсот верну. Постепенно. С пенсии.
— Не надо, Тамара Петровна.
— Надо.
Лена кивнула и закрыла за собой дверь.
В машине Серёжа долго не заводил мотор. Сидел, держался за руль. Потом сказал:
— Лен, прости. Я давно должен был.
Лена смотрела через лобовое стекло на детскую площадку напротив подъезда. Какая-то бабушка катала на качелях внука, маленького, лет двух, в синей курточке. Внук смеялся.
— Серёж, поехали домой.
— Поехали.
Он завёл мотор. Лена достала телефон, открыла приложение банка и удалила из «избранных переводов» Ритин номер. Большим пальцем, сверху вниз — на «удалить».
Положила телефон в сумку. Защёлкнула молнию.