От Мегиддо 1918 до Кройянт 1939 прошёл всего двадцать один год. За эти годы кавалерия не «вымерла» — она потеряла свою работу по частям. Разбираем, что именно сломалось в тактике, когда лошадь уступила мотору.
Двадцатого сентября 1918 года вдоль палестинского побережья шла кавалерия. Девяносто четыре эскадрона Конного корпуса пустыни генерала Гарри Чауэла прошли в пролом, пробитый британской пехотой накануне утром, и за сутки покрыли пятьдесят километров. К концу следующего дня они захватили Афулу, Бейсан, перерезали железную дорогу и заперли в мешке две турецкие армии. За шесть недель кампании вперёд было пройдено пятьсот шестьдесят километров и взято семьдесят пять тысяч пленных. Биограф Чауэла позже сравнит этот план с блицкригом 1939 года — и не сильно ошибётся.
Двадцать один год спустя, вечером первого сентября 1939-го, на просеке возле польского хутора Кройянты двести пятьдесят всадников 18-го Поморского уланского полка пошли в сабельную атаку. Перед ними была не танковая колонна, как потом напишет немецкая пропаганда, а пехотный батальон 20-й моторизованной дивизии Вермахта, отдыхавший в лесу. Уланы рассеяли пехоту. Затем из-за кромки леса появились бронемашины разведывательного отряда — и за несколько минут срезали эскадроны пулемётным огнём. Полковник Мастелаж и командир первой эскадры Свещак погибли. Журналист Индро Монтанелли, привезённый немцами на поле боя на следующий день, сочинит легенду о поляках, которые с саблями шли на танки.
Между этими двумя событиями лежит не история про храбрость и анахронизм. Это история про то, какие именно тактические задачи лошадь ещё могла решать, а какие — уже нет.
Кавалерия — это не одно оружие, а четыре
Чтобы понять, что именно сломалось при переходе к мотору, нужно сначала увидеть, чем кавалерия была на самом деле. Это не «всадник с саблей». Это четыре совмещённые функции, которые армии XIX века научились носить на одной лошади:
- Удар. Шок-атака холодным оружием, способная сломать неустойчивый строй пехоты или опрокинуть вражескую конницу.
- Завеса. Прикрытие фронта, отгон чужих разъездов, контроль "ничейной полосы".
- Разведка. «Глаза армии» — быстрое обнаружение противника на десятки километров вперёд.
- Прорыв в глубину. Превращение тактического успеха в стратегический разгром: преследование отступающих, рейды по тылам, перехват железнодорожных узлов.
Один и тот же эскадрон утром искал противника, днём прикрывал фланг, вечером шёл в сабельную атаку, а ночью гнал по пятам отступающих. Это удобно — и это уязвимо.
Что сломалось первым: удар (1914–1918)
Шок-атака погибла раньше других. К августу 1914 года все главные армии Европы держали огромные кавалерийские силы — у Российской империи около двадцати четырёх кавалерийских дивизий, у Германии и Австро-Венгрии — по одиннадцать, у Франции — около десятка. Но достаточно было одного «Максима» с лентой на двести пятьдесят патронов, нескольких рядов колючей проволоки и батареи скорострельных пушек, чтобы превратить классическую сабельную лаву в "коридор смерти".
Причина простая. Лошадь — большая мишень, не имеющая брони, и в плотном строю она лишает всадника возможности маневрировать. Скорость атаки на финальном броске — около двадцати пяти километров в час; пулемёт за это время выпустит несколько лент. Арифметика тут не на стороне всадника.
Уже к 1916 году западноевропейская кавалерия фактически слезает с коней и воюет в окопах как пехота. На востоке, где фронт оставался подвижным, всадников ещё применяли в открытом поле — но и там роль кавалерии быстро сводилась к мобильному резерву и преследованию, а не к решающему удару.
Что сломалось следом: завеса и разведка (1918–1935)
Вторая функция кавалерии — быть глазами и щитом армии — продержалась немного дольше. Но и её начали отбирать сразу две новые машины.
Бронеавтомобиль перекрывал кавалерийский разъезд в любой открытой местности: он быстрее, тяжелее вооружён, и его трудно убить из винтовки. Самолёт-разведчик видел дальше любого казачьего дозора и докладывал по радио. Кавалерия XIX века могла прочесать местность глубиной тридцать-сорок километров за день. Самолёт делал то же самое за час.
К середине 1930-х годов британские регулярные кавалерийские полки массово пересели на бронемашины и танкетки; во Франции конные части стали элементами новых лёгких механизированных дивизий; в РККА конница к лету 1940 года была сокращена до тринадцати регулярных дивизий. Лошадь сохранилась там, где машина пока не могла "ходить" — в лесах, болотах, на разбитых дорогах и в местах, где не было топлива.
Что заменить было сложнее всего: прорыв в глубину
И вот тут начинается самая интересная инженерная история. Шок и разведку мотор отобрал у лошади относительно легко. А вот четвёртую функцию — превращение прорыва в разгром через стремительный рейд по тылам — мотор сначала... не смог.
Танк появился в 1916 году, но первые поколения двигались со скоростью пешехода и ломались через десятки километров. При Камбре в ноябре 1917 года англичане впервые применили массированный танковый таран и пробили германскую оборону на десять километров за несколько часов. Дальше нужна была кавалерия, чтобы развить успех. Но кавалерия на это дело уже не годилась: проволока, пулемёты, артиллерия. А танкам не хватало запаса хода и связи.
Промежуток между «прорывом» и «развитием прорыва» оказался ничьей зоной — задачей без исполнителя. Решить её пытались три инженерные школы:
- британский майор Джон Фуллер с «Планом 1919» — массированный ввод бронетехники в прорыв с воздушной поддержкой;
- советская школа «глубокой операции» Триандафилова и Тухачевского — танки, мехвойска и авиация работают эшелонами;
- немецкая концепция бронетанковых войск Гудериана, оформленная в книге «Achtung — Panzer!» 1937 года, — танковая дивизия как новая тяжёлая кавалерия.
Все три школы сходились в одном диагнозе: чтобы заменить кавалерийский рейд, нужен не один танк и не один бронеавтомобиль, а целая сборка из танков, мотопехоты, артиллерии, разведки и связи, едущих с одной скоростью. Только тогда машина сможет делать то, что раньше делал кавалерийский корпус: входить в пролом и идти на сто километров вперёд, не останавливаясь. Эта сборка обретёт законченный вид к концу 1930-х — и именно её мир увидит в Польше 1939-го и Франции 1940-го.
Полураспад: где лошадь продолжала служить
И всё же кавалерия не исчезла одномоментно. Её "период полураспада" оказался долгим — и парадоксальным.
Вермахт, считавшийся образцом моторизации, в реальности всю войну провёл в седле тыла. Через немецкую армию за годы войны прошло около двух миллионов семисот пятидесяти тысяч лошадей; на 1 сентября 1939 года в строю числилось восемьсот восемьдесят пять тысяч лошадей. Только пятая часть Сухопутных войск Германии относилась к танковым и моторизованным дивизиям — остальное двигала тяга. В одну только зиму декабря 1941 — января 1942 года Вермахт потерял сто семьдесят девять тысяч лошадей. Немецкий солдат напишет домой о «странном запахе этой кампании — смеси огня, пота и конских трупов».
Красная армия пошла по другому пути. К июню 1941 года в РККА оставалось тринадцать кавалерийских дивизий, но за полгода войны их число выросло до восьмидесяти двух: лошадь оказалась единственным видом подвижности, не зависящим ни от бензина, ни от дорог. С 1942–1943 годов советская доктрина фактически воссоздала кавалерийскую функцию прорыва в новом качестве — конно-механизированные группы, где кавалерийский корпус работает в паре с танковым или механизированным. Лошадь обеспечивает проходимость по бездорожью, лесам и болотам; машина даёт огневую массу и броню. В этом виде кавалерия дойдёт до Маньчжурии в августе 1945 года в составе группы Иссы Плиева.
Последние большие конные атаки тоже произошли именно там, где машина буксовала или отсутствовала. Кройянты, 1 сентября 1939 года, — против немецкой пехоты, а не против танков; шестнадцать подобных атак польская кавалерия провела за сентябрь 1939-го, и большинство против пехоты были успешны.
24 августа 1942-го, — итальянский полк «Савойская кавалерия», шестьсот сабель полковника Беттони Каццаго против укрепившегося советского стрелкового полка в открытой степи; немецкие офицеры связи, наблюдавшие со стороны, потом скажут командиру: «Полковник, такие вещи мы уже не умеем».
Морон на Батаане, 16 января 1942-го, — последняя сабельная атака американской кавалерии. Все эти эпизоды — не возвращение кавалерии, а её эхо в местах, куда мотор ещё не успел приехать или где у него закончился бензин.
Что именно сломалось в тактике
Если посмотреть на весь сюжет с инженерной стороны, видно главное. Сломалось не «оружие». Сломалась идея, что одна и та же часть армии может делать сразу четыре дела.
Двадцатый век разнёс кавалерийскую работу на четыре разных машины:
- удар достался танку;
- завеса — бронемашине и мотопехоте;
- разведка — бронеразведывательным дозорам и самолёту;
- прорыв в глубину — сборке из всего перечисленного, то есть моторизованному соединению.
Тактическое наследство кавалерии не исчезло — оно было разделено между специалистами. И именно поэтому современные общевойсковые соединения устроены так, как устроены: танковая бригада плюс мотопехота плюс артиллерия плюс разведка плюс беспилотники — это, по сути, реконструированная многофункциональность кавалерии XIX века, только разнесённая по нескольким платформам.
Лошадь, в этом смысле, не проиграла. Проиграло совмещение ролей.
Что дальше
В следующих материалах серии разберём, как тот же принцип специализации сработал в других родах войск — в авиации, где разведчик, истребитель и штурмовик разошлись из одной машины, и в артиллерии, где калибр и роль перестали быть одним и тем же. Везде ХХ век делал примерно одно и то же: ломал универсальность XIX века и собирал из её обломков новую концепцию.