— Больше чтобы духу этой дешевки здесь не было. Я понятно выражаюсь? Или тебе на пальцах объяснить, кого приличные люди в дом пускают, а кого — нет? — Валерий с лязгом провернул ключ в нижнем замке, потом в верхнем, и для верности дернул ручку двери, проверяя, надежно ли отрезана квартира от внешнего мира.
Ирина стояла посреди коридора, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на сухой лед. Её трясло. Всего минуту назад они со Светой смеялись над старыми школьными фотографиями, а теперь Света, униженная, с красным от стыда лицом, бежала вниз по лестнице, даже не дождавшись лифта, а Валерий стряхивал невидимую пыль с лацканов пиджака, будто только что вынес мешок с гниющим мусором.
— Ты ненормальный, Валера... Ты просто больной! — голос Ирины сорвался на визг, она не узнавала сама себя.
— Это я-то?!
— Ты выгнал мою лучшую подругу из нашего дома и обозвал её подзаборной швалью, хотя мы просто пили чай на кухне! Ты хочешь, чтобы я сгнила в одиночестве?! Ты отбираешь у меня телефон и запрещаешь общаться с людьми! Я не в тюрьме!
Валерий медленно развернулся к ней. В его глазах не было ярости, не было того животного бешенства, которое обычно показывают в фильмах про домашние скандалы. Нет, в его взгляде читалось ледяное, брезгливое спокойствие санитара, который обнаружил в стерильной операционной грязную крысу. Он аккуратно повесил ключи на крючок, поправил их, чтобы висели ровно, и начал расстегивать пуговицы на пальто.
— В тюрьме, Ира, кормят хуже. И режим там строже, — он говорил тихо, взвешивая каждое слово, что пугало гораздо больше крика. — А насчет телефона не истери. Я не отбираю, я ограничиваю поток информационного шума. Твоя Света — это не человек, это ходячая инфекция. Ты видела, как она одета? Юбка еле зад прикрывает, смех этот вульгарный, лошадиный. И ты сидишь с ней, рот открыла, слушаешь её бредни про мужиков.
— Она работает главным бухгалтером! У неё двое детей! — Ирина сделала шаг к мужу, но натолкнулась на его тяжелый взгляд и замерла. — Какая инфекция? Мы дружим с первого класса! Она пришла просто проведать меня, потому что ты запретил мне выходить из дома в выходные под предлогом "генеральной уборки"!
Валерий аккуратно повесил пальто на плечики, разгладил рукава и прошел мимо жены на кухню, даже не задев её плечом. Он двигался как хозяин, который вернулся в свои владения и обнаружил, что прислуга пустила в дом бродяг. Ирина побежала за ним, чувствуя, как внутри закипает горькая, беспомощная обида.
На кухне все еще пахло Светиными духами — сладковатым жасмином, и стояли две недопитые кружки. На столе лежала открытая пачка печенья. Уютный беспорядок женских посиделок теперь казался местом преступления.
Валерий остановился в дверном проеме и демонстративно поморщился. Он подошел к окну и рывком распахнул створку. В кухню ворвался холодный осенний ветер, сдувая салфетки со стола на пол.
— Проветрить. Немедленно, — бросил он, не глядя на жену. — Здесь воняет неудачницей. Знаешь, Ира, есть такая поговорка: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Я женился на приличной женщине, а не на подружке разведенки, которая скачет по чужим койкам.
— Света вдова! — крикнула Ирина, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Её муж погиб три года назад! Как у тебя язык поворачивается?
— Вдова, разведенка — какая разница? — Валерий подошел к столу и двумя пальцами, словно держал дохлого таракана, подцепил кружку, из которой пила гостья. На белом фаянсе остался четкий след ярко-розовой помады. — Вот, полюбуйся. Метка. Она пришла сюда не чай пить. Она пришла завидовать. У неё мужика нет, жизнь не удалась, и ей физически больно видеть, что у тебя все хорошо. Что у тебя муж зарабатывает, что у тебя дом — полная чаша.
Он с отвращением разжал пальцы, и кружка с грохотом упала в металлическую мойку. Она не разбилась, но звук удара резанул по ушам, как выстрел. Остатки чая расплескались по чистой нержавейке грязными бурыми пятнами.
— Ты выдумываешь! Ты всё это выдумываешь, чтобы оправдать свою жестокость! — Ирина обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь. — Мы говорили о книгах! О детях! О рецептах пирогов! Никто тебе не завидует, Валера! Люди просто живут, общаются, делятся новостями. Это нормально! Ненормально — это выталкивать женщину в спину, не дав ей даже обуться по-человечески!
Валерий развернулся к ней всем корпусом. Его лицо, гладко выбритое, с правильными чертами, сейчас напоминало каменную маску. Он подошел к ней вплотную, загнав её в угол между холодильником и подоконником. От него пахло дорогим одеколоном и холодной улицей.
— Нормально — это беречь свою семью от грязи, — произнес он, глядя ей прямо в глаза сверху вниз. — Ты наивная дура, Ира. Ты думаешь, она тебе добра желает? Она смотрит на наши новые обои, на твою одежду, на этот холодильник и думает: «Почему у этой серой мыши всё есть, а у меня нет?». И начинает капать тебе на мозги. Тонко, незаметно. «А чего он тебя не ценит?», «А чего он задержался?». Я знаю эту породу. Сначала рецепты пирогов, а потом ты начнешь на меня волком смотреть и права качать.
Он резко протянул руку и захлопнул окно. Тишина, повисшая в кухне после уличного шума, давила на уши.
— Я берегу твой мозг, Ира, — продолжил он уже спокойнее, словно объяснял несмышленому ребенку теорему. — Я создаю тебе идеальные условия. Ты сыта, одета, живешь в тепле. Всё, что я прошу взамен — это стерильность. Моральная стерильность. В моем доме не должно быть посторонних людей, которые своим гнилым языком портят атмосферу.
Ирина смотрела на него и с ужасом понимала, что он не шутит. Он не в состоянии аффекта. У него стройная, железобетонная логика, в которой ей отведена роль дорогого инкубатора, который нужно охранять от внешних бактерий. И Света была для него всего лишь бактерией.
— Ты не бережешь меня, — прошептала она, и голос её сел от напряжения. — Ты меня консервируешь. Как огурец в банке. Только я живая, Валера. Мне нужен воздух. Мне нужны люди.
— Тебе нужен я, — отрезал он. — Остальные тебе только вредят. И, кстати, я заметил, как ты на меня посмотрела, когда я вошел. С испугом. Значит, вы обсуждали меня. Значит, эта швальд успела наплести тебе какой-то ереси.
Валерий обвел взглядом кухню, задержав внимание на второй кружке и крошках печенья на скатерти. Его лицо снова исказила гримаса брезгливости.
— Санобработка, — скомандовал он. — Сейчас ты берешь тряпку, моющее средство и вымываешь всё, к чему она прикасалась. Стол, стул, дверные ручки. Пол в коридоре, где она топталась своими сапогами. Чтобы через двадцать минут здесь пахло чистотой, а не этим дешевым жасмином. Я пойду переоденусь, а когда вернусь, я хочу видеть свою идеальную жену, а не перепуганную подружку базарной торговки.
Он развернулся и вышел из кухни, оставив Ирину одну среди остывающего чая и сквозняка, который, казалось, теперь поселился не в квартире, а у неё внутри.
— Почему ты ещё не начала? Я, кажется, ясно выразился насчёт санобработки. Или тебе нравится жить в свинарнике, который устроила твоя подружка?
Валерий вернулся на кухню переодетым. Строгий офисный костюм сменили мягкие домашние брюки и футболка, но от этого он не стал выглядеть уютнее. Наоборот, этот контраст — домашняя одежда и холодный, пронизывающий взгляд надзирателя — пугал Ирину ещё сильнее. Он подошёл к столу, брезгливо отодвинул стул ногой и сел, скрестив руки на груди.
— Я не буду ничего мыть, Валера, потому что здесь чисто, — голос Ирины дрожал, но она заставила себя поднять глаза на мужа. — Света не заразная. Она моя подруга. Мы просто сидели...
— «Просто сидели», — передразнил он её с ядовитой усмешкой. — Давай-ка разберём это твоё «просто». Сядь.
Ирина не шелохнулась.
— Сядь, я сказал! — рявкнул он, ударив ладонью по столу так, что ложечка в грязной кружке звякнула.
Ирина опустилась на табурет напротив, чувствуя, как ноги становятся ватными. Валерий тут же сменил гнев на милость, его лицо разгладилось, приняв выражение усталого учителя, вынужденного объяснять прописные истины туповатому ученику.
— О чём вы говорили? Давай, поминутно. Ты открыла дверь, она вошла, притащила на ногах уличную грязь. Дальше.
— Мы говорили о школе... О том, как у неё дети растут, — пробормотала Ирина, сжимая руки в замок так, что пальцы побелели. — О том, что цены выросли. Обычный разговор, Валера!
— Цены выросли... — задумчиво повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Значит, она жаловалась на нехватку денег. А потом, конечно же, спросила, как у нас с финансами? Спросила, сколько я сейчас получаю? Или, может быть, поинтересовалась, сколько стоил ремонт в ванной?
Ирина закусила губу. Света действительно восхитилась новой плиткой в ванной и в шутку спросила, не ограбил ли Валера банк, чтобы купить такую красоту. Тогда это казалось безобидным комплиментом, но сейчас, под рентгеновским взглядом мужа, эта фраза вдруг приобрела зловещий оттенок.
— Она просто похвалила ремонт...
— Вот! — Валерий торжествующе поднял палец. — Я так и знал. Это называется разведка боем, Ира. Она пришла оценить активы. Она смотрит на твой дом, на твои вещи и в её голове крутится калькулятор. А потом включается механизм разрушения. Знаешь, что она скажет своим другим подружкам-неудачницам? «Ирке-то повезло, мужик пашет, а она сидит на всём готовом и ещё недовольна». А тебе она начнёт капать на мозги другое: «Ой, а чего это он тебе шубу не купил? А чего машину не поменял? Жмотится?».
— Она такого не говорила! — выкрикнула Ирина. — Света сказала, что ты молодец!
— Это пока, — отмахнулся Валерий, словно от назойливой мухи. — Это первый этап. Втереться в доверие. Усыпить бдительность. Ты думаешь, я не знаю, как работают эти бабские коллективы? Зависть — вот их топливо. У неё мужа нет, ей надо, чтобы и у тебя не было. Чтобы вы сидели вдвоём на кухне в драных халатах и выли на луну, какие мужики козлы. А я, Ира, не козёл. Я обеспечиваю тебе уровень жизни, который этой твоей Свете и не снился. И я не позволю, чтобы какая-то приживалка рушила мой труд своими грязными намёками.
Он резко встал и подошёл к столешнице, где лежала открытая пачка печенья.
— Это она принесла?
— Да, к чаю...
Валерий брезгливо взял упаковку двумя пальцами и швырнул её в мусорное ведро. Печенье рассыпалось по гнилым картофельным очисткам.
— Отрава. Кто знает, где она это купила и какими руками трогала. Может, по акции в переходе, где крысы бегают. Ты себя совсем не ценишь, если тянешь в рот всё, что тебе подсовывают эти «доброжелатели».
Он обвёл кухню хозяйским взглядом, выискивая новые улики преступления под названием «дружба». Его взгляд зацепился за крошки на полу возле стула, где сидела гостья.
— Ты видишь это? — он указал пальцем на пол. — Крошки. Грязь. Она ела, как свинья, и даже не потрудилась убрать за собой. А ты сидишь и защищаешь её. Тебе самой не противно? Мой дом — это моя крепость, а не проходной двор для всякого сброда.
Ирина молчала. Ей казалось, что воздух на кухне стал плотным и вязким, и каждым вдохом она втягивает в себя это безумие. Валерий не кричал, не махал кулаками, но его слова, уверенные и тяжелые, как кирпичи, замуровывали её в стену вины. Он так искусно выворачивал реальность, что она на секунду засомневалась: а вдруг он прав? Вдруг Света действительно завидует?
— Вставай, — скомандовал он тихо, но так, что ослушаться было невозможно. — Тряпку в руки. Хлор в воду. И чтобы через полчаса я мог есть с этого пола. Ты вымоешь здесь каждый сантиметр, куда ступала нога этой женщины. Ты смоешь её запах, её слова, её зависть. Ты вычистишь нашу жизнь от посторонних примесей, Ира.
Он подошёл к ней вплотную, наклонился и прошептал прямо в ухо, обжигая холодным дыханием:
— Ты должна понять одну простую вещь. У тебя нет подруг. У тебя есть только я. Все остальные хотят тебя использовать или унизить. Я единственный, кто желает тебе добра. Я единственный, кто тебя защищает. И если для этого мне придётся вышвырнуть за дверь весь твой телефонный справочник — я это сделаю. А теперь — мой.
Валерий выпрямился, окинул её ещё раз оценивающим взглядом, проверяя, дошло ли послание, и направился к выходу из кухни. У самой двери он остановился, не оборачиваясь.
— И кружку её... выбрось. Не надо её мыть. Я не хочу пить из посуды, которой касалась неудачница. Зараза передаётся воздушно-капельным путём, Ира. Неудачливость — тоже болезнь.
Он вышел, оставив Ирину одну перед грязным столом. Она смотрела на рассыпанное в ведре печенье, на пятна чая, и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается в тугой, болезненный узел. Это был не страх. Это было понимание, что её мир только что сузился до размеров этой кухни, и ключ от этого мира лежит в кармане человека, который считает её своей собственностью.
— А это у нас что? Инструмент связи с космосом? Или пульт управления твоим сознанием, который ты так боишься выпустить из рук?
Ирина вздрогнула так сильно, что смартфон едва не выскользнул из её влажных пальцев. Она не слышала, как Валерий вернулся. Он умел передвигаться по квартире бесшумно, по-кошачьи, и это умение всегда казалось ей признаком заботы — чтобы не разбудить, не потревожить. Теперь же эта тихая походка напоминала манеру хищника, подкрадывающегося к жертве, которая отвлеклась на водопое.
Она стояла у раковины, где пенилась вода, смешанная с моющим средством, но в другой руке судорожно сжимала телефон. Экран светился предательски ярко в полумраке кухни — Валерий всегда экономил электричество и не любил яркий свет по вечерам.
— Я... я просто хотела написать Свете, чтобы она не обижалась, — пролепетала Ирина, пряча руку за спину, словно школьница, пойманная с сигаретой. — Валера, ей было очень неприятно. Она же ничего плохого не сделала. Я просто хотела извиниться за то, как всё вышло.
Валерий медленно подошёл к ней. На его лице застыла маска скорбного разочарования. Он покачал головой, глядя на жену с жалостью, смешанной с брезгливостью.
— Извиниться? — переспросил он тихо. — Ты хочешь извиниться перед человеком, который принёс грязь в твой дом? Это всё равно что извиняться перед тараканом за то, что ты его прихлопнула тапком. У тебя совсем нет гордости, Ира? Или этот маленький чёрный прямоугольник уже полностью заменил тебе мозг?
Он протянул руку. Ладонь была раскрыта, пальцы расслаблены. Жест не был угрожающим, но от него веяло такой безапелляционной властностью, что у Ирины перехватило дыхание.
— Дай сюда, — сказал он ровным голосом.
— Валера, не надо... Это мой телефон, — она отступила на шаг, упираясь поясницей в холодный край столешницы. — Я имею право общаться с кем хочу. Я взрослый человек!
— Взрослые люди умеют фильтровать своё окружение, а ты — нет, — он шагнул вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Теперь он нависал над ней, заслоняя собой весь свет. — Ты ведешь себя как наркоманка, которой срочно нужна доза сплетен. Ты даже уборку не закончила, а уже лезешь в этот гаджет, чтобы получить порцию яда от своей «подружки». Я сказал: дай мне телефон. Я хочу посмотреть, какой именно грязью она тебя поливает.
Ирина попыталась спрятать телефон в карман фартука, но Валерий перехватил её запястье. Он не сжимал руку до синяков, не выкручивал её. Он просто держал её крепко, фиксируя, как врач фиксирует руку пациента перед уколом. Другой рукой он аккуратно разжал её пальцы и забрал смартфон.
— Вот так. Не надо драм, Ира. Я просто хочу помочь тебе разобраться в ситуации, — он поднёс экран к лицу. — Пароль тот же? Годовщина нашей свадьбы? Как трогательно. И как глупо.
Он быстро ввёл цифры. Ирина смотрела на него, чувствуя, как внутри всё холодеет. Это было вторжение, гораздо более страшное, чем если бы он ударил её. Он вламывался в её личное пространство, в её мысли, в её переписки, с видом санитарного инспектора.
— Ага... Вот и оно, — Валерий хмыкнул, читая с экрана. — «Ира, ты как? Он совсем с катушек слетел? Если что, приезжай ко мне, переждёшь». О, какая забота! «Слетел с катушек». Это она обо мне. Видишь? Я же говорил. Она уже настраивает тебя против мужа. Она называет меня сумасшедшим только потому, что я выставил её за дверь за неуважение к хозяину дома.
— Она беспокоится! — выкрикнула Ирина, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слезы. — Она видела твоё лицо! Ты был страшен, Валера!
— Я был справедлив, — отрезал он, не отрываясь от экрана. — А вот ещё: «Не бойся его, он просто тиран, тебе надо бежать». Прекрасно. Просто великолепно. Значит, я тиран, потому что содержу семью и требую элементарного порядка? А она, значит, спасительница? Знаешь, что это, Ира? Это диверсия. Она подрывает основы нашей семьи. Она вербует тебя в свой лагерь одиноких, озлобленных баб.
Он поднял глаза на жену. В них не было ярости, только холодный расчёт.
— Ты понимаешь, что пока у тебя есть эта штука, — он помахал телефоном, — ты уязвима? Они лезут к тебе в голову через этот экран. Они шлют тебе свои глупые картинки, свои советы, о которых никто не просил. Они управляют тобой, дергают за ниточки, как марионетку. «Приезжай», «беги», «он плохой». А кто будет о тебе заботиться, Ира? Света? Да она через неделю выставит тебя на улицу, потому что ей самой жрать нечего.
Валерий подошёл к кухонному ящику, где лежали инструменты и всякая мелочь. Он выдвинул его с резким звуком, порылся там и достал скрепку.
— Что ты делаешь? — прошептала Ирина, хотя уже догадалась.
— Обрезаю пуповину, — спокойно ответил он.
Он ловким движением вонзил скрепку в боковое отверстие на корпусе телефона. Лоток для сим-карты выскочил. Валерий достал крошечный кусочек пластика с чипом. Телефон, лишённый связи с сетью, тут же погас, превратившись в бесполезный кусок стекла и металла.
— Валера, нет! — Ирина бросилась к нему, но он легко отстранил её локтем.
— Это для твоего же блага, — он положил сим-карту на стол. — Смотри внимательно. Это — источник заразы. Это канал, по которому в наш дом поступают сплетни, зависть и чужая глупость. Пока он открыт, ты никогда не будешь спокойна. Ты будешь дёргаться от каждого уведомления, как собака Павлова.
Он взял со стола тяжёлую металлическую ложку для обуви, которая почему-то оказалась на кухне, и с силой, с хрустом надавил на сим-карту. Пластик треснул. Чип переломился пополам.
— Всё, — Валерий смахнул обломки в мусорное ведро, туда же, где лежало печенье и осколки спокойной жизни. — Теперь тишина. Теперь никто не будет жужжать тебе в уши, какой я плохой. Теперь мы останемся наедине, и ты наконец-то начнешь слушать меня, а не этот хор неудачниц.
Он вернул лоток на место и положил «пустой» телефон на стол перед Ириной.
— Сам аппарат можешь оставить. Книжки читать, музыку слушать — пожалуйста. Но никакой связи. Никакого интернета. Никаких звонков. Ты в карантине, Ира. Пока не научишься отличать семью от врагов, внешний мир для тебя закрыт.
Ирина смотрела на чёрный экран своего телефона, в котором отражалось её искажённое ужасом лицо. Она чувствовала себя так, словно ей только что зашили рот. Без наркоза.
— Ты не имеешь права... — прошептала она, но в её голосе уже не было силы. Только страх и осознание того, что ловушка захлопнулась окончательно.
— Я имею право защищать свою жену от идиоток, — Валерий улыбнулся, и эта улыбка была самой страшной вещью, которую она видела за сегодняшний вечер. — А теперь — мой пол. И чтобы через десять минут я мог видеть в плитке своё отражение. Я проголодался, пока спасал нашу семью.
— Ну вот, — Валерий отряхнул руки над мусорным ведром, словно только что закончил грязную, но необходимую работу в саду. — Теперь дышать стало легче, правда? Никаких лишних вибраций, никаких чужих голосов. Только мы.
Он подошёл к раковине, тщательно намылил ладони, смыл пену и вытер их вафельным полотенцем, аккуратно расправляя ткань на крючке. Его движения были точными, выверенными, лишёнными суеты. Так хирург снимает перчатки после операции. Ирина смотрела на него, прижавшись спиной к холодному холодильнику, и чувствовала, как внутри неё расползается огромная, ледяная пустота. Телефон, лежащий на столе чёрным кирпичом, казался ей трупом. Маленьким пластиковым трупом её свободы.
— Ты бледная какая-то, Ира, — заметил Валерий, оборачиваясь. В его голосе не было сочувствия, только констатация факта, как если бы он заметил пятно на скатерти. — И вид у тебя... помятый. Не люблю, когда женщина выглядит как жертва кораблекрушения в собственной квартире. Приведи себя в порядок. Умойся, причешись. И накрывай на стол. Я проголодался, пока вычищал твою жизнь от мусора.
— Я не хочу есть, — голос Ирины прозвучал глухо, словно из-под воды. — И готовить я тебе не буду. Ты только что унизил меня, растоптал, отрезал от мира... А теперь хочешь котлет?
Валерий медленно подошёл к столу и выдвинул стул. Скрип ножек по плитке резанул по нервам, заставив Ирину вздрогнуть. Он сел, положил руки на пустую столешницу и посмотрел на жену долгим, изучающим взглядом. В его глазах не было злости, только бесконечное, утомлённое терпение взрослого, вынужденного возиться с капризным ребёнком.
— Ира, Ира... — он покачал головой. — Ты всё ещё мыслишь категориями дешевых мелодрам. «Унизил», «растоптал»... Я навёл порядок. Это разные вещи. Ты просто не привыкла к стерильности. Тебе нравится жить в хаосе эмоций, сплетен и чужих проблем. А я создаю тебе вакуум. Чистый, безопасный вакуум. В нём нет места микробам вроде твоей Светы. И в нём нет места бунтам.
— Это не вакуум, Валера. Это карцер, — Ирина отлипла от холодильника. Страх вдруг ушёл, сменившись отчаянной, злой решимостью. Ей больше нечего было терять — связи нет, подруги нет, достоинства нет. — Ты больной человек. Ты получаешь удовольствие от того, что контролируешь каждый мой вдох. Ты не мужа из себя строишь, а надзирателя.
— Надзирателя? — Валерий хмыкнул, но улыбка не коснулась его глаз. — Интересное сравнение. Только в тюрьме не покупают жене сапоги за тридцать тысяч. В тюрьме не возят на море два раза в год. В тюрьме, Ира, баланда и нары. А у тебя — ортопедический матрас и полный холодильник продуктов, которые, кстати, купил я. Ты живёшь в раю, который я построил своими руками, и смеешь называть его карцером только потому, что я запретил тебе тащить сюда грязь с улицы?
— Я не вещь, которую ты купил вместе с этим холодильником! — закричала она, и голос её сорвался. — Я человек! Мне нужно общаться! Мне нужно, чтобы меня уважали, а не дрессировали!
Валерий резко ударил ладонью по столу. Звук был сухим и коротким, как выстрел.
— Уважение нужно заслужить! — его голос стал жёстким, металлическим. — А за что тебя уважать сейчас? За то, что ты позволила какой-то разведёнке обсуждать твоего мужа? За то, что ты сидишь в грязной кухне и истеришь вместо того, чтобы быть благодарной? Ты — ноль без меня, Ира. Ты пустое место. Кто ты такая? Офисный планктон с копеечной зарплатой? Кому ты нужна со своими проблемами, кроме меня? Свете твоей? Да она забудет тебя через неделю, как только поймёт, что с тебя нечего поиметь.
Он встал, и кухня вдруг показалась Ирине крошечной коробкой, в которой не осталось воздуха. Валерий заполнил собой всё пространство.
— Ты должна понять одну простую вещь, — он говорил тихо, чеканя каждое слово. — Внешний мир враждебен. Там тебя никто не любит. Там всем плевать на тебя. Единственное место, где ты в безопасности — это здесь. Рядом со мной. Я — твой фильтр. Я — твоя защита. Я решаю, кто достоин с тобой общаться, а кто нет. И если я решил, что телефон тебе вредит — значит, так оно и есть.
— Ты хочешь, чтобы я сошла с ума? — прошептала Ирина. — Чтобы я сидела тут в четырёх стенах и смотрела тебе в рот?
— Я хочу, чтобы ты была моей женой, — отрезал он. — А жена — это не соседка по коммуналке. Это часть меня. Моя рука, моя нога. У руки не может быть своего мнения, отличного от мнения головы. У ноги не может быть «подружек», которые советуют ей идти в другую сторону. Мы — единый организм, Ира. И я — мозг этого организма. Если ты этого не поймешь, мы будем учить этот урок снова и снова. Изоляция будет жёстче. Контроль будет тотальнее. Пока ты не усвоишь: я — твоя единственная реальность.
Он снова сел, демонстративно поправил салфетку и посмотрел на пустую тарелку.
— Ужин. Сейчас же. И убери это выражение лица. Мне нужна жена, которая рада меня видеть, а не заплаканное чучело.
Ирина стояла неподвижно несколько секунд. В голове было пусто. Никаких планов побега, никаких аргументов. Только тяжелое, вязкое осознание того, что дверь захлопнулась. Он был прав в одном — идти ей было некуда. Света, наверное, уже едет домой, проклиная тот час, когда зашла к ним. Родители далеко и никогда не поймут, скажут «милые бранятся».
Она механически, как сломанная кукла, подошла к плите. Руки сами собой потянулись к кастрюле. Она зажгла газ под сковородкой. Щелчок пьезоэлемента прозвучал в тишине как звук затвора.
Валерий наблюдал за ней в спину. Он видел, как опустились её плечи, как поникла голова. Это была поза покорности. Он откинулся на спинку стула, чувствуя глубокое, почти физическое удовлетворение. Бунт подавлен. Инфекция устранена. Объект возвращён на орбиту.
— Вот видишь, — сказал он мягко, когда она поставила перед ним тарелку с разогретым ужином. — Можешь ведь быть нормальной, когда захочешь. Теперь садись напротив. И смотри на меня. Не в телефон, не в окно, а на меня. Я расскажу тебе, как прошёл мой день. И это будет единственная информация, которая тебе сегодня нужна.
Ирина села. Она подняла на него глаза — сухие, пустые, в которых что-то навсегда погасло. За окном шумел большой город, мигали огни, жили миллионы людей, но для неё этот мир перестал существовать. Осталась только кухня, запах котлет и человек, который методично пережёвывал пищу, глядя на неё как на свою собственность, только что прошедшую инвентаризацию…