Он взял телефон, набрал отца.
— Пап, тут проблема.
Горелов-старший выслушал молча, потом спросил:
— Денисов точно мертв?
— Точно, нашли сегодня.
— И ты думаешь, это связано с той девкой?
Виктор помолчал.
— Не знаю, но может быть...
— Кто мог узнать?
— Не знаю. Мы проверяли, у нее никого.
— Проверяли плохо.
Голос отца стал ледяным.
— Если бы проверяли хорошо, это бы не случилось.
— Пап, молчи. Вот что сделаем. Ты сидишь дома. Охрану удвоим. Я поговорю с нужными людьми.
— А Чернов?
— Пусть сидит, где сидит. Если охотятся, пойдут к нему.
— И?
— И мы узнаем, кто, а потом решим проблему.
Виктор кивнул, хотя отец не видел.
— Понял.
— И еще, Виктор?
— Да.
— Это последний раз. Я устал тебя вытаскивать. Последний раз.
Отец положил трубку. Виктор сидел, смотрел в окно. Кто? Кто это? И найдут ли его раньше, чем он найдет их? Он не знал, что он — это старик с седыми волосами, что этот старик — вор в законе с 30-летним стажем, что его дочь, та самая Настя, была его единственным ребенком, что он искал ее 14 лет, и что он не остановится. Никогда.
Седой вернулся в съемную квартиру, сел к столу, открыл блокнот. Первое имя зачеркнул. Жирно, решительно. Осталось два. Он закурил, посмотрел в окно. Денисов мертв. Это хорошо. Но не легче. Он думал, станет легче. Не стало. Настя все еще мертва. Ничего не изменилось. Он затушил сигарету. «Ладно, это потом. Сейчас второй. Чернов». Чернов не спал уже пятые сутки. Сидел у окна с ружьем на коленях. Вздрагивал от каждого звука. От скрипа половицы, от ветра за окном, от собачьего лая вдалеке. Глаза красные, воспаленные. Руки трясутся. Щетина недельная. Тетка смотрела на него с ужасом.
— Олежек, ты бы поспал! Пятый день уже.
— Нормально тебе, Дин, все нормально.
— Какое нормально? Какое, к черту, нормально? Денис мертв. Денис, который ходил через тот парк тысячу раз, который знал каждый камень, который не мог просто так умереть. Его убили. Не ограбили. Убили. Отрезали член и засунули в рот. За что так убивают?
Чернов знал за что. За нее. За ту девку. За Настю. Кто-то узнал. Кто-то пришел. И он следующий. Он думал бежать куда-нибудь далеко. В другой город, в другую страну. Но куда? У него ничего нет. Деньги только на ларьках, а ларьки здесь. За грант у Спарта нет. Жена беременная, на восьмом месяце. Куда он побежит? Он в ловушке. Сидел и ждал. Чего не знал сам. Смерти? Может быть. Тетка уходила каждый день в 8 утра. Возвращалась в 6 вечера. Работала в магазине, единственном на весь поселок. Жена приезжала по выходным, привозила продукты, сидела полдня, уезжала. В будни Чернов был один. Совсем один. Это его и погубит.
Седой приехал в поселок во вторник. Не въезжал. Остановился в лесу в трех километрах. Машину спрятал в овраге, закидал ветками. Дошел пешком. Через поля, через перелески. Нашел позицию за сараем заброшенного участка в ста метрах от дома тетки. Бинокль, блокнот, термос с чаем и терпение. Три дня наблюдал. Тетка уходила в восемь, возвращалась в шесть. Как по расписанию. Чернов не выходил, сидел внутри. Иногда мелькал в окне, дерганый, с ружьем. Боится? Это хорошо. Испуганный человек делает ошибки. В среду тетка уехала в райцентр. За пенсией, за продуктами. Автобус в семь утра. Вернется к вечеру. Жена в городе, приедет только в субботу. Чернов один. Идеально. Седой подошел к дому в девять утра. Тихо, спокойно, как обычный человек. Огляделся — никого. Улица пустая. Соседи далеко, за заборами. Поднялся на крыльцо. Постучал. Шаги внутри. Тяжелые, неуверенные.
— Кто там?
Голос сиплый, испуганный.
— Почта, — сказал Седой. — Заказное письмо.
Пауза.
— Какое письмо?
— На имя Чернова О. И. Распишитесь.
Тишина. Долгая. Потом звук отпираемых замков. Один. Два. Дверь приоткрылась. Чернов стоял на пороге. Небритый, помятый. В руках ружье. Увидел Седого и понял сразу. По глазам, по лицу, по чему-то неуловимому.
— Ты...
Седой шагнул вперед, быстро, несмотря на возраст. Чернов попытался поднять ружье, не успел. Трость ударила в руку, точно, сильно. Ружье полетело на пол. Чернов закричал, от боли, от страха. Седой вошел в дом, закрыл дверь.
— Поговорим, — сказал спокойно.
Разговор длился два часа. Чернов рассказал все. Больше, чем Денисов. Подробнее, страшнее. Как началось по пьяни, случайно. Денис предложил подвезти. Она согласилась. Или не согласилась, неважно. Как свернули в лес. Как остановились на поляне. Как Денис первый. Как он второй. Как менялись. Раз, другой, третий. Как она кричала. Как просила отпустить. Пожалуйста, не надо, пожалуйста. Как замолчала к утру. Как поняли, не дышит. Как испугались. Как бросили в кустах и уехали. Все. Седой слушал. Каждое слово, как нож. В сердце, в душу, в память. Его девочка. Его Настя. Четырехлетняя, которая бежала ему навстречу. «Папа! Папа!» Вот так умирала. В лесу, в темноте, одна. Пять часов. Он слушал, и внутри что-то выгорало. Дотла. Когда Чернов закончил, Седой спросил:
— Горелов уехал утром. Что он знал?
Чернов всхлипнул.
— Все. Мы ему позвонили на следующий день. Рассказали.
— И что он?
— Сказал «молчать». Сказал «разберется».
— Он приказал?
— Нет, не приказывал. Это само. Мы просто... Он знал, что вы хотите?
Пауза.
— Да, наверное. Мы же... Мы при нем говорили, шутили. Ну, что она красивая, что хотели бы...
— И он уехал. Оставил ее с вами.
— Да.
Седой кивнул.
— Достаточно.
Встал. Чернов посмотрел на него снизу вверх. Понял. Это конец.
— Пожалуйста, у меня жена, ребенок будет, пожалуйста.
Седой смотрел на него. Долго.
— У нее тоже мог быть ребенок, муж, жизнь. Ты это отнял.
Чернов заплакал.
— Она была моя дочь, — сказал Седой. — Единственная.
Достал нож. То, что произошло дальше, я описывать не буду. Скажу только, это было похоже на Денисова.
Седой убрал следы. Тело погрузил в машину. Вывез далеко, за сто километров, в глухой лес. Закопал глубоко. Очень глубоко. Не найдут. Никогда. Вернулся в поселок. Протер все тщательно. Убрал ружье на место. Закрыл дверь. К вечеру уехал. Тетка вернулась в шесть. Дом пустой. Олежика нет. Она подумала, может, вышел куда? В магазин, к соседям. Подождала до ночи. Не вернулся. Позвонила жене. Та не знала. Позвонила в милицию. Приняли заявление. Пропал без вести. Искали неделю. Прочесывали лес, опрашивали соседей. Не нашли.
Дело повисло. Пропал без вести, местонахождение неизвестно. Никто не связал с Денисовым. Разные города, разные обстоятельства, связи нет. А она была. Второе имя в блокноте зачеркнуто. Осталось одно. Горелов. Самый сложный, самый защищенный. Но и он смертен.
Седой вернулся в город. В ту же квартиру, к той же старухе. Сел к столу, закурил, думал. Горелов знал, что за ним охотится. После Денисова понял, после Чернова убедился. Удвоил охрану, забаррикадировался в квартире. Не выходил днем, только ночью с эскортом. Отец подключил всех, ментов, бандитов, частных детективов. Искали старика. Седого с тростью. Того, кого видели в парке в ночь смерти Денисова. Не нашли. Как призрак. Как тень.
Виктор сидел в квартире и пил. День за днем. Бутылка за бутылкой. Охрана у двери. Еда, доставка. Окна зашторены. Он не выходил три недели. И с каждым днем страх рос. Пожирал изнутри. Кто этот старик? Откуда взялся? Как нашел Дениса? Как нашел Чернова? И главное, как найти его раньше, чем он найдет Виктора? Ответов не было. Только страх. Липкий, холодный. Виктор пил, чтобы заглушить, не помогало. Каждую ночь видел ее. Настю. Стоит, смотрит. Не говорит, просто смотрит. Глаза открытые, мертвые. Он просыпался в поту, орал. Охранники вбегали с оружием. Никого. Только он. Один. В темноте.
Артем, друг детства, приехал в конце октября. Виктор позвонил сам, попросил приехать, поговорить. Артем приехал, вошел в квартиру и замер. Бардак. Бутылки везде. Шторы задернуты. Воняет. Перегаром, потом, страхом. Виктор сидел в кресле, небритый, худой, глаза красные, безумные.
— Профессор, — сказал хрипло. — Хорошо, что пришел.
— Витек, ты... ты в порядке?
— В порядке? — Виктор засмеялся. — В полном порядке. Меня хотят убить, но я в полном порядке.
Артем сел напротив.
— Кто хочет убить?
Виктор смотрел на него долго, потом рассказал. Все. Настю, вечеринку, то, что сделали Денисов и Чернов, и то, что он знал, позволил. Артем слушал, бледнел.
— Витек, ты... вы...
— Да, мы. Теперь Денис мертв, Чернов пропал. Остался я.
— Кто это делает?
— Не знаю. Старик какой-то. Седой, с тростью. Денис перед смертью успел позвонить. С таксофона. Сказал: старик. Спрашивал про августовское, про нее.
Артем молчал.
— Я удвоил охрану, — продолжил Виктор. — Отец подключил всех. Ищем, не находим.
— И что ты хочешь от меня?
Виктор посмотрел на него.
— Не знаю, может, просто поговорить с кем-то нормальным.
Пауза.
— Ты думаешь, я нормальный? Ты единственный, кто остался из тех, кого я знаю.
Артем встал.
— Витек, я... Мне надо идти.
— Уже?
— Да, дела.
Он пошел к двери. Остановился.
— Витек.
— Да.
— То, что ты сделал... То, что вы сделали... — Артем помолчал. — Может, этот старик, он прав? Может, вы заслужили?
Виктор смотрел на него.
— Ты серьезно?
— Серьезно.
Артем вышел. Виктор остался один. Сидел, смотрел в стену. «Заслужили. Может быть. Но умирать не хотелось».
Седой ждал терпеливо, три недели наблюдал, изучал. Игорь, охранник, ждал звонка. Три недели. Работал, как обычно. Охранял Горелого. Ел с ним, спал рядом, смотрел телевизор. И ждал. Деньги уже на счету. Сто тысяч. Много. Осталось сделать. В нужный момент отвернуться. На минуту. Всего на минуту. И уехать. С семьей. Далеко. Он думал об этом каждый день. О жене, о дочке, о новой жизни. Он знал, на кого работает. Знал, что тот сделал. И не жалел. 23 ноября. Пятница. Горелов ехал домой из ресторана. Встреча с отцом. Тяжелая, долгая. Отец злился, кричал.
— Это из-за тебя! Из-за твоих выходок! Сначала та девка, теперь эта!
— Пап, я не знал, что Денис и Чернов...
— Знал! Все ты знал! Позволил! А теперь расхлебывай!
Виктор молчал. Что скажешь? Отец прав. Он знал, позволил. И теперь платит. Машина ехала по ночным улицам. Водитель впереди, охранник рядом. «Игорь». Обычный маршрут, обычный вечер. На повороте затор. Две машины поперек дороги. Авария. Водитель выругался, начал сдавать назад. Сзади еще одна машина. Встала. Перегородила. Ловушка. Виктор понял мгновенно. Игорь повернулся к охраннику и увидел его лицо. Спокойное, пустое.
— Ты...
Игорь открыл дверь, вышел, исчез в темноте. Водитель выхватил пистолет, не успел. Стекло разбилось, рука схватила его за горло. Укол в шею. Он обмяк. Дверь открылась. В машину сел человек. Седой, с тростью, с пистолетом.
— Здравствуй, Виктор.
Виктор смотрел на него. Старик. Седой, худой. Глаза пустые, тяжелые. Тот самый, которого искали три недели. Нашел сам.
— Кто ты? — спросил Виктор.
— Ты не узнаешь?
Седой достал фотографию, показал. Женщина и девочка. Черно-белая, старая.
— Узнаешь?
Виктор посмотрел.
— Настя.
— Да, Настя. Моя дочь.
Виктор замер.
— Дочь? Но у нее не было отца.
— Был. Она не знала. Мать сбежала от меня 14 лет назад. Забрала девочку и исчезла.
Пауза.
— Я искал их. Нашел два года назад. Не подошел. Хотел правильно. — Он посмотрел на Виктора. — Не успел.
Виктор сглотнул.
— Послушай, я не знал. Это не я.
— Знаю, ты уехал утром. Твои друзья сделали, но ты позволил.
— Я не позволил.
— Ты бил ее два года. Ты знал, что они хотят. Ты ее оставил. С ними.
Пауза.
— Ты знал, что они сделают. И уехал.
Виктор опустил голову.
— Что ты хочешь? — спросил тихо.
— Ничего. Уже ничего.
Седой поднял пистолет.
— Денисов, Чернов, теперь ты. Список закончен.
Виктор поднял голову, посмотрел ему в глаза.
— Мой отец мэр, он тебя найдет.
— Он не найдет. Никто не найдет.
Седой взвел курок.
— Последний вопрос, Виктор. Ты жалеешь?
Виктор молчал. Долго. Потом...
— Нет.
Седой кивнул.
— Я так и думал.
Виктора не застрелили, это было бы слишком просто. Слишком быстро. Его увезли в ту же квартиру в промзоне, где был Денисов. И сделали то же самое, только дольше. Намного дольше. Седой хотел, чтобы он понял, прочувствовал. Каждую минуту из тех пяти часов, которые она провела в лесу. Виктор кричал, молил, плакал. Потом перестал. К утру затих. Тело не нашли. Седой вывез его далеко. Очень далеко. Закопал глубоко. Рядом с Черновым. Пусть лежат вместе те, кто вместе убивали.
Машину Горелого нашли утром. Посреди переулка. Двери открыты. Кровь на сиденье. Тела нет. Водитель без сознания, ничего не помнит. Охранник исчез. Второй охранник тоже не помнит. Говорит, видел старика. Седого, с тростью. Потом темнота. Искали три месяца. Отец, бывший мэр, к тому времени уже проигравший выборы, подключил всех. Милицию, бандитов, федералов. Не нашли. Ни тела, ни следов, ни старика. Дело повисло. Пропал без вести. Как Чернов.
Три дела. Три папки в архиве. Денисов. Ограбление с применением насилия. Преступник не установлен. Чернов. Пропал без вести. Местонахождение неизвестно. Горелов. Пропал без вести. Местонахождение неизвестно. Никто не искал связь, а она была. Три имени в блокноте, три зачеркнутых имени.
Следователь Костин, который закрыл дело Насти, смотрел на папки. Денисов, Чернов, Горелов. Все трое на той вечеринке. Все трое видели ее в последний раз. И теперь все трое мертвы. Или пропали. Совпадение? Он не верил в совпадение. Кто-то отомстил за нее, за Настю Соловьеву. Он должен был искать, ловить, судить. Но не стал. Закрыл папки, убрал в сейф. Пусть, пусть этот человек, кем бы он ни был, живет. Он сделал то, что должен был сделать закон. А закон не сделал.
Седой сидел в машине на обочине трассы, далеко от города, далеко от всего. Мотор работал, фары выключены, в руках блокнот. Три зачеркнутых имени, под ними пустая страница. Он смотрел на нее, долго. Дело сделано, все трое мертвы. Настя отомщена. Но где облегчение, где покой? Внутри пустота, черная, гулкая. Настя не вернулась, ничего не изменилось. Они мертвы, а боль осталась. Месть не лечит, он это знал, теоретически. Теперь узнал практически. Он закрыл блокнот, убрал в карман. Завел машину, поехал на запад.
Месяц в дороге. Менял направление, путал следы. Ехал на запад. Подальше от того города. От тех воспоминаний. От той жизни, которая закончилась. Городок назывался Верхние Луки. 20 тысяч населения. Тихий, сонный, забытый Богом. Одна центральная улица, один рынок, один универмаг, еще советский, с облупившейся вывеской. Церковь деревянная, старая, храм Николая Чудотворца. Кладбище на окраине, у леса. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Он снял дом у старухи Марии Степановны, 78 лет. Дом деревянный, покосившийся. Печка, колодец во дворе, удобства на улице. Старуха, полуслепая, полуглухая, взяла деньги за год вперед, не спрашивала ничего.
— Живи, сынок, сколько надо.
«Сынок», ему 70. Он усмехнулся.
— Спасибо, мать.
Занес вещи. Сумка одна. Много ли надо старику? Осмотрелся. Комната маленькая, темная. Кровать, стол, стул. Окно во двор. На подоконнике кружка. Старая, эмалированная, с отбитым краем. Он поставил рядом свою, такую же старую. Две кружки на подоконнике. Одна останется там навсегда. Первую неделю спал. Много, долго, без снов. Тело измотано. Три месяца охоты. Три смерти. Семьдесят лет. Просыпался к вечеру. Ел, что было. Топил печь. Снова ложился. Организм восстанавливался. Медленно, нехотя. Потом сны вернулись. Настя. Каждую ночь. Маленькая, четырехлетняя. Бежит к нему. «Папа, папа!» Смеется, тянет руки. Он наклоняется обнять. Она исчезает. Дым, туман, ничего. Он просыпался в холодном поту. Сердце колотится, в горле ком. Сидел до рассвета, курил, смотрел в темноту. Она не вернется. Никогда. Что бы он ни сделал, не вернется. Он убил троих, отомстил. И ничего не изменилось. Она мертва, он жив. Это несправедливо, неправильно. Должно быть наоборот.
Иногда видел другие сны, тех троих. Денисов кричит, корчится, кровь везде. Чернов плачет, молит: «Пожалуйста, пожалуйста». Горелов смотрит, молча. Глаза пустые, понимает. Они приходили по очереди каждую ночь. Он не жалел ни об одном. Но они не отпускали. Стали частью его навсегда, как и она. Через месяц начал выходить. Утром прогулка. По улице, вдоль реки, через парк. Медленно, с тростью. Люди смотрели, с любопытством, без враждебности. Новый человек. Старик. Седой, аккуратный, вежливый. Здоровался со всеми. Отвечал на вопросы, коротко.
— Откуда приехали?
— Издалека.
— Родственники тут?
— Нет, просто понравилось.
— Надолго?
— Не знаю, как получится.
Не лезли. Приняли как есть. Он стал частью пейзажа. Старик с тростью. Ходит медленно, говорит мало. Никто не знал, кто он. Что сделал? И хорошо. Мария Степановна, хозяйка, привыкла к нему быстро. Он платил вовремя, не шумел. Помогал иногда: дрова наколоть, воды принести. Она готовила ему борщ, картошку, щи, простую еду. Он ел с благодарностью. Иногда разговаривали вечерами у печки. Она рассказывала о муже, который умер 20 лет назад, о детях, которые разъехались, о внуках, которые не приезжают. Он слушал, молча кивал. О себе не рассказывал. Она не спрашивала. Чувствовала: нельзя. Что-то в его глазах говорило «не надо». Однажды она спросила:
— Захарыч, а у тебя семья была?
Он молчал. Долго. Потом:
— Была.
— И что?
— Потерял.
Она кивнула, понимающе.
— Это страшно, терять.
— Страшно, — согласился он. — Но жить надо. Дальше.
Он посмотрел на нее.
— Надо, — сказал тихо. — Только не всегда получается.
Она не ответила. Что тут скажешь?
Через полгода он пошел в церковь. Впервые за много лет. Храм Николая Чудотворца. Маленький, деревянный. Иконы старые, темные. Свечи горят тихо. Священник, отец Георгий. Молодой еще, лет сорока. Добрый, спокойный. Седой не молился, не исповедовался. Просто сидел на скамье в углу. Смотрел на иконы. Отец Георгий замечал его каждый раз, но не подходил. Чувствовал, что не надо. Пока. Однажды Седой подошел сам, после службы, когда все разошлись.
— Отче, можно спросить?
— Спрашивай.
— Бог прощает всех?
Отец Георгий подумал.
— Бог милосерден. Он прощает тех, кто раскаивается. Искренне.
— А если не раскаиваешься?
Пауза.
— Тогда сложнее. Но Бог видит сердце, видит мотивы, видит, почему человек сделал то, что сделал.
Седой кивнул.
— А если сделал, потому что закон не сделал? Потому что виновные ходили свободно?
Отец Георгий посмотрел на него внимательно.
— Ты о мести?
— О справедливости.
Молчание.
— Месть и справедливость — разные вещи. Справедливость восстанавливает порядок. Месть разрушает душу того, кто мстит. Даже если заслужили. Даже если.
Седой помолчал.
— Значит, я разрушен.
— Ты здесь, в храме. Спрашиваешь. Значит, ищешь. А кто ищет, тот еще не потерян.
Седой посмотрел на него.
— Спасибо, отче.
Встал, вышел. Он стал приходить чаще, раз в неделю, иногда чаще. Сидел на скамье, смотрел на иконы, молчал. Иногда разговаривал с отцом Георгием о жизни, о смерти, о прощении. Не о прошлом, никогда. Но священник чувствовал что-то большое, тяжелое, страшное. Молился за него каждый день.
Через год Седой пришел на исповедь, впервые за всю жизнь. Встал перед аналоем, долго молчал. Потом:
— Я убил троих человек.
Отец Георгий не вздрогнул, не отшатнулся.
— Продолжай.
— Они... Они убили мою дочь. Изнасиловали и убили. Ей было 20 лет.
Пауза.
— Закон их не тронул. Дело закрыли за три дня. Сын мэра — один из них. Связи, деньги. И ты решил сам.
— Да. Нашел каждого. Сделал то, что сделал.
Молчание.
— Ты раскаиваешься?
Седой думал долго.
— Не знаю. Не жалею, это точно. Они заслужили. Каждый из них.
— Но?
— Но я не тот, кем был. Раньше мог спать. Теперь не могу. Раньше мог жить. Теперь только существую.
Отец Георгий кивнул.
— Это плата за то, что взял на себя право судить. Кто-то должен был. Возможно, но этот кто-то всегда платит. Своей душой.
Седой посмотрел на него.
— Я готов платить. Плачу каждый день, каждую ночь. Вижу ее во снах. Маленькую. Тянет руки, а я не могу обнять.
Голос дрогнул впервые.
— Она не знала, что у нее есть отец. Умерла, не зная. Я искал ее 14 лет, нашел и не подошел. Ждал, а потом она умерла.
Он замолчал. Отец Георгий положил руку ему на плечо.
— Бог видит, и она видит. Там, где она сейчас, знает все. Знает, кто ты, что ты для нее сделал.
Седой поднял глаза.
— Вы думаете?
— Верю.
После исповеди что-то изменилось. Не сразу, не резко. Медленно, по капле. Сны стали реже. Не каждую ночь, раз в неделю. Потом раз в месяц. Настя по-прежнему снилась, но теперь не исчезала, стояла, смотрела, улыбалась. Не говорила, но улыбалась. Он просыпался не в поту, в слезах иногда, но не в поту. Что-то отпускало.
Михалыч приезжал раз в месяц. Привозил продукты, лекарства, деньги, иногда книги. Сидел час-два, молчал. Что говорить, все уже сказано. Однажды спросил:
— Захарыч, как ты?
Седой посмотрел на него.
— Живу.
— Это хорошо?
— Не знаю, но живу.
Михалыч кивнул. Помолчали.
— Там все успокоилось, — сказал Михалыч. — Горелов-старший умер полгода назад. Инфаркт.
— Жалко?
— Нет, он заслужил.
Седой кивнул.
— А следствие?
— Закрыли давно. Денисов — ограбление. Чернов и Горелов пропали без вести. Никто не связал.
— Хорошо.
Помолчали.
— Захарыч, — Михалыч замялся. — А ты... ты не думаешь вернуться к своим?
Седой покачал головой.
— Нет, я ушел навсегда.
— Но они помнят тебя, уважают?
— Знаю, но нет. Та жизнь закончилась, эта другая.
— Какая другая?
Седой посмотрел в окно.
— Тихая, пустая, но моя.
Михалыч не спорил. Прошло два года. Седой жил тихо, незаметно. Вставал на рассвете, топил печь, варил кашу, выходил гулять, возвращался, читал, ложился. Каждый день одно и то же. Люди в городке привыкли, здоровались, кивали.
— Здравствуйте, Захарыч!
— Здравствуйте!
— Как здоровье?
— Терпимо!
— Зима холодная будет?
— Переживем.
Он стал своим. Почти.
Мария Степановна умерла на третий год. Тихо, во сне, как хотела. Седой нашел ее утром. Лежала в кровати, спокойная. Лицо умиротворенное. Он вызвал врача. Потом похоронную службу. Похоронили на местном кладбище, рядом с мужем. Седой стоял у могилы. Один. Он не знал ее хорошо. Три года, соседи по дому, не больше. Но чувствовал что-то, похожее на благодарность. Она приняла его без вопросов, дала крышу над головой, не лезла в душу. Это много, больше, чем кажется. После ее смерти он остался в доме. Наследники нашлись, дети, которые не приезжали, внуки, которые не звонили. Продали дом какому-то москвичу за копейки. Седой остался, как арендатор. Новый хозяин не возражал. Деньги исправно, дом в порядке. Живи сколько хочешь.
Прошло пять лет. Седой постарел, заметно. Ходил тяжелее, дышал труднее. Сердце стучало неровно. Врач приходил из районной поликлиники, качал головой.
— Вам бы в больницу, Анатолий Захарович, обследоваться.
— Не надо.
— Но сердце...
— Не надо.
Врач уходил, пожимал плечами. Упрямый старик, что с него взять? Михалыч приезжал реже, раз в два месяца, иногда раз в три. Привозил то же самое: продукты, лекарства, деньги. Смотрел на Седого с тревогой.
— Захарыч, ты худой стал, бледный. Возраст. Может, врача хорошего, из Москвы. Я организую.
— Не надо.
— Но, Михалыч, не надо.
Михалыч замолкал. Понимал, бесполезно. Захарыч решил. Ждет. Спокойно, терпеливо. Как всегда, ждал. Однажды Михалыч спросил:
— Захарыч, ты жалеешь о чем-нибудь?
Седой думал долго.
— Жалею, что не нашел ее раньше, что ждал вместо того, чтобы действовать, что она умерла, не зная, что у нее есть отец.
Пауза.
— А о них не жалею. Ни об одном.
Михалыч кивнул.
— А если бы... если бы можно было иначе? Не убивать, а по закону.
Седой посмотрел на него.
— Какой закон, Михалыч? Тот, который закрыл дело за три дня? Тот, который защищал сына мэра? Тот, который продается за деньги?
Он махнул рукой.
— Закон для тех, у кого власть. Для остальных другой закон. Мой.
Михалыч не спорил. Знал, Захарыч прав. Как всегда.
2006-ой. Седой ослаб, сильно. Почти не выходил. Сидел у окна, смотрел на лес. Читал книги, газеты. Думал о прошлом. Отец Георгий приходил раз в неделю. Приносил еду, лекарства. Сидел рядом, молча. Иногда разговаривали.
— Захарыч, как ты?
— Терпимо.
— Может, причастить?
— Потом, не сейчас.
— Когда сейчас?
Седой смотрел на него.
— Когда пора будет, я скажу.
Отец Георгий кивал, понимал. Прошло 8 лет, 2007-й. Седой почти не вставал. Лежал в кровати, смотрел в потолок, думал. Михалыч приезжал каждую неделю. Кормил, поил, менял белье.
— Захарыч, давай, в больницу. Нельзя так.
— Здесь. Хочу здесь.
— Но здесь...
Михалыч не спорил, делал, что мог. Однажды Седой позвал его.
— Михалыч.
— Да, Захарыч.
— Когда я уйду, похорони здесь, на местном кладбище.
— Сделаю. Памятник простой. Имя и даты. Фамилию не надо.
— Почему?
— Не хочу. Пусть просто Анатолий Захарович. Этого достаточно.
Михалыч кивнул.
— И еще. Под именем напиши одно слово.
— Какое?
— Отец.
Пауза.
— Просто отец?
— Да, просто отец.
Михалыч смотрел на него, глаза мокрые.
— Сделаю, Захарыч. Все, сделаю.
— Спасибо.
Седой закрыл глаза.
— И еще фотографию, ту черно-белую. Положи на могилу. Пусть будет с ней.
— С ней?
— С Настей. Пусть будут вместе. Хотя бы там.
Михалыч кивнул, не мог говорить, горло перехватило.
2008-ой. Седой угасал, медленно, тихо, как свечка на ветру. Каждый день чуть тусклее, чуть тише, чуть прозрачнее. Он не жаловался, не просил ничего, просто ждал. Терпеливо, спокойно, как всегда ждал. Зимой слег окончательно. Простуда перешла в воспаление легких. Температура, кашель, слабость. Михалыч примчался. Вызвал врача. Врач качал головой.
— В больницу. Срочно!
— Нет, — сказал Седой. — Здесь.
— Но вы умрете.
— Значит, умру здесь.
Врач ушел, качая головой. Михалыч остался. Сидел рядом трое суток. Поил чаем, менял компрессы. Читал вслух. На четвертые сутки Седой открыл глаза. Ясные, осмысленные.
— Михалыч.
— Да, Захарыч.
— Позови отца Георгия. Пора.
Отец Георгий пришел через час. Причастил, пособоровал, прочитал молитвы. Седой лежал, спокойный, умиротворенный. Когда священник закончил, открыл глаза.
— Спасибо, отче.
— Бог с тобой, Анатолий Захарович.
— Надеюсь.
Пауза.
— И она тоже. Надеюсь.
Отец Георгий кивнул.
— Она ждет тебя там.
— Я верю.
Седой улыбнулся. Впервые за много лет улыбнулся.
— Хорошо.
Закрыл глаза. Он прожил еще три месяца. Оправился медленно, тяжело, но оправился. Встал. Начал выходить на крыльцо, дышать свежим воздухом. Весна приближалась, снег таял, птицы возвращались. Он сидел на крыльце и смотрел на лес, на небо, на облака.
Думал о жизни, о смерти, о том, что между. В апреле почувствовал, пора. Не объяснил бы как, просто знал. «Сегодня последний день». Он встал утром, умылся, оделся, аккуратно, как всегда, вышел на крыльцо, посмотрел на восходящее солнце, красиво. Вернулся в дом, сел в кресло, у окна, достал фотографию, ту самую, черно-белую. Нина и Настя смеются. Смотрел долго, очень долго. Потом убрал в карман, поближе к сердцу. Закрыл глаза и уснул.
Михалыч приехал на следующий день, как обычно, раз в неделю. Постучал, тишина. Открыл своим ключом. Седой сидел в кресле, у окна. Глаза закрыты. Лицо спокойное. Михалыч подошел, потрогал руку. Холодная. Понял. Сел рядом, на стул. Долго сидел, молча. Потом начал делать то, что обещал. Похороны скромные. Михалыч, отец Георгий, двое могильщиков. День пасмурный, но теплый. Апрель. Гроб опустили в землю. Отец Георгий прочитал молитву. Михалыч бросил горсть земли.
— Прощай, Захарыч. Покойся с миром.
Достал фотографию, ту самую. Положил на холмик. Придавил камнем. Теперь вместе. Наконец-то.