Покои Валиде Эметуллах султан. Тишина нарушена лишь мерным журчанием фонтана.
Двери с грохотом распахнулись. Внутрь, не дожидаясь доклада, ворвалась верная служанка — та, чьи глаза и уши всегда были открыты для госпожи. Её лицо было белее мрамора.
— Моя повелительница, — голос Дильхаят калфа дрожал от смеси страха и возмущения, — в хаммаме только что случилось нечто ужасное.
Эметуллах султан поправлявшая чётки, замерла. Её взгляд, острый как кинжал, вонзился в говорящую.
— Говори.
— Хатун Рабия Шерми… — служанка запнулась, подбирая слова. — Она едва не лишилась жизни. Бану султан в припадке гнева ударила ее и та упала на мраморный пол. Слава Аллаху Рабия Шерми хатун жива.
Ледяное спокойствие Валиде Эметуллах султан вмиг улетучилось. Она резко поднялась, и парча её платья тяжело опала складками.
— Позвать её. Немедленно. Бану султан ко мне!!!
Когда Бану, всё ещё раскрасневшаяся после хаммама, с высоко поднятой головой вошла в покои и поклонилась, Валиде султан гневно смотрела на нее. Тишина в покоях стала вязкой.
— Ты забыла, кто ты? — голос Валиде Эметуллах султан звучал обманчиво мягко, но каждый слог сек плетью. — Или ты возомнила, что стала палачом в моём гареме ?
Бану султан попыталась оправдаться, выпалив, что Рабия Шерми оскорбила её честь, что эта выскочка посмела перечить.
— Молчать! — Валиде султан шагнула к ней, и Бану султан невольно попятилась. — Честь султанского дома не пятнают грязной водой из таза с рабыней. Ты — мать шехзаде, но ведёшь себя как базарная торговка рыбой.
Эметуллах султан приблизилась почти вплотную, её голос понизился до зловещего шёпота:
— Ты чуть не убила женщину. Женщину из гарема моего сына. Это не просто злоба, Бану. Это тупость. Если бы она погибла? Я тебя уже предупреждала Бану, но ты видимо не понимаешь.
Бану султан опустила глаза, кусая губы, но Валиде султан была неумолима.
Выпрямившись, Валиде Эметуллах султан хлопнула в ладоши. Тотчас из тени выступили два рослых чернокожих евнуха и три доверенные служанки.
— Ты больше не достойна называться матерью. Если твоя рука так легко идёт на убийство в хаммаме, я не позволю тебе прикасаться к детям моего сына.
Взгляд Бану султан наполнился ужасом, когда она поняла, куда клонит свекровь.
— Нет! — вырвалось у неё, но Валиде султан уже отдавала приказ: — Немедленно в покои Бану-султан. Забрать шехзаде Сулеймана и Фатьму султан. Отныне внуки будут спать под моим боком, где им ничто не угрожает.
— Как Вы смеете? — Бану султан попыталась заслонить выход, но слуги почтительно, но твёрдо оттеснили её.
— Я — Валиде Эметуллах султан . Моё слово — закон этого дворца, — отрезала стареющая султанша. — Ты воспитала свои руки для зла, значит, ты не воспитаешь наследников. Убирайся с глаз моих, пока я не попросила сына сослать тебя в Старый дворец прямо сегодня. Если совершишь глупость, то уже окажешься на дне Босфора. Не зли меня, Бану.
Бану, бледная как полотно, вышла, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. А Валиде султан устало опустилась на подушки, понимая, что эта битва только начинается, но сейчас главное — отстранить безумную женщину от детей, пока не стало поздно.
Султан Ахмед склонился над отчётами, когда дверь с тихим шорохом приоткрылась. На пороге, опустив глаза и прижав руки к груди, стояла Бану-султан. Её ресницы были влажными, а на щеках — следы недавних слёз.
— Повелитель … — голос её дрожал, — позволь недостойной обратиться к твоей справедливости.
Ахмед отложил перо, прищурился. Бану султан была умной женщиной, и он знал цену её слезам.
— Говори.
Бану султан сделала шаг вперёд, упала на колени, ломая пальцы в жесте мольбы:
— Мой повелитель, великая Валиде султан сегодня отняла у меня детей, мою жизнь, моё дыхание — Сулеймана и Фатьму. Их увели в крыло Валиде султан и мне даже не позволили попрощаться как следует.
Её голос сорвался на шёпот:
— А всё из-за лживых наветов… Меня обвиняют в том, чего я не совершала. Рабия Шерми… говорят, я пыталась убить её в хаммаме. Но это неправда, мой султан!
Ахмед молчал, и его тяжёлый взгляд заставил Бану говорить быстрее:
— Я сама поскользнулась! Мрамор в хаммаме мокрый, скользкий — проклятые служанки плохо вытерли пол. Я упала, и в этот момент рядом оказалась несчастная Рабия. Она просто пыталась удержать меня, но обе полетели в воду. А служанки, эти глупые курицы, увидели только то, что хотели увидеть, и побежали доносить Валиде султан, будто я толкнула Рабию Шерми хатун!
Бану султан всхлипнула, прижимая платок с вышитым золотом к глазам:
— За что меня карать, падишах? Я любовь твоя, мать твоих детей ! Я никогда, слышишь, никогда не подняла бы руку на женщину из твоего гарема. Валиде султан в гневе не стала меня слушать — она сразу приказала отобрать внуков, а меня выгнала, как последнюю рабыню.
Она подняла на Ахмеда влажные, полные мольбы глаза:
— Я пришла не жаловаться на валиде султан — да продлит Аллах её дни! Я пришла молить о справедливости. Мои дети плачут по ночам без меня. Верни мне их, свет очей моих. А Рабию Шерми я готова при всех обнять, расцеловать и подарить ей свои серьги с рубинами, чтобы не осталось сомнений — я не желаю ей зла.
Ахмед задумчиво погладил бороду. Он видел правду и ложь не хуже любого кадия. Но слёзы Бану были красивы, а её голос звучал так искренне.
— Ты утверждаешь, что это был несчастный случай? — медленно спросил он.
— Клянусь! -воскликнула Бану. — Я готова дать любую клятву, лишь бы ты поверил. Пошли своих лекарей осмотреть мрамор в хаммаме — они увидят, что пол скользкий как лёд! Пошли евнухов спросить немых слуг — они подтвердят, что не видели злого умысла! Расспроси всех!
Она замолчала, низко склоняя голову, и в тишине покоев было слышно, как тикает европейский часовой механизм на столе султана.
Ахмед наконец произнёс:
— Я поговорю с Валиде. Но если выяснится, что ты лжёшь, Бану…
— Казни меня, — твёрдо сказала она, поднимая заплаканное лицо. — Но я не лгу. Верни мне детей, повелитель . Позволь мне быть матерью хотя бы до того дня, когда докажут мою вину.
Султан вздохнул и кивнул.
— Ступай. Я пришлю за тобой, когда приму решение.
Бану поцеловала край его халата и выскользнула из покоев, но уже в коридоре, оставшись одна и утерев слёзы, она усмехнулась. «Скользкий пол… пусть попробуют доказать обратное. А дети — дети вернутся. Они всегда возвращаются к матери».
Однако глубоко в душе она понимала: Валиде султан так просто не обмануть, и битва за шехзаде только начинается.
Солнце заливало мраморные плиты внутреннего двора, когда тяжёлые ворота со скрипом отворились. Внутри богато украшенной кареты, обитой малиновым бархатом, сидела Хатидже-султан — дочь Валиде султан, любимая сестра султана Ахмеда.
Её платье из тёмно-синего атласа было расшито жемчугом, на шее сверкало ожерелье из трёх рядов крупных бриллиантов — подарок покойного мужа. Но глаза её, красивые, миндалевидные, смотрели устало и остро одновременно.
— Доложите Валиде султан , что её дочь прибыла, — приказала Хатидже, ступая на разостланный ковёр. Слуги низко поклонились, и один из евнухов поспешил в покои матери.
Покои Валиде-султан.
Старая султанша, узнав о приезде дочери, даже привстала с подушек — честь, которую она редко оказывала кому-либо. Глаза её, обычно строгие, на мгновение потеплели.
— Пусть войдёт немедленно! — велела она. — И чтобы никто не смел тревожить нас.
Хатидже вошла бесшумно, как кошка. Остановилась у порога, склонилась в почтительном, но сдержанном поклоне:
— Да продлит Аллах твои дни, матушка. Я приехала, как только смогла.
— Дочь моя, — Валиде султан протянула руку, и Хатидже, приблизившись, поцеловала её. — Ты похудела. Плохо ешь.
— В моём дворце кормят отлично, — усмехнулась Хатидже, садясь на подушку рядом с матерью. — Но там нет дворцовых интриг, а без них у любого пропадёт аппетит. — Она внимательно посмотрела на мать. — Я слышала, здесь разыгралась очередная драма. Бану, хаммам, какая-то наложница… и мои племянники?
Валиде Эметуллах султан тяжело вздохнула и взяла дочь за руку:
— Ты всё знаешь быстрее, чем я успеваю принять меры. Да, эта… Бану… она перешла все границы. Она чуть не убила женщину на глазах у слуг, а потом побежала плакаться твоему брату, что я украла её детей.
— Скользкий пол, — насмешливо протянула Хатидже. — Я уже слышала эту басню. Неужели Ахмед поверил?
— Он умён, но он мужчина, — пожала плечами Валиде. — А мужчины верят слезам. Он пришёл ко мне сегодня утром и просил «разобраться», не наказывая Бану слишком сурово. Якобы ради детей.
Хатидже резко выпрямилась, и её лицо, ещё мгновение назад умиротворённое, стало жёстким:
— Матушка, я вернулась не просто навестить тебя. Я вернулась, чтобы помочь. Бану не должна оставаться безнаказанной. Если она сегодня топит наложницу, завтра она поднимет руку на шехзаде. А послезавтра — на твоего сына. Она уже и так подливала зелье Михришах, но осталась безнаказанной.
Валиде султан с минуту смотрела на дочь, затем уголки её губ дрогнули в подобии улыбки:
— Аллах послал мне тебя в нужный час. Говори, что задумала.
Хатидже взяла с подноса чашку шербета, отпила глоток и поставила обратно. Она улыбнулась, но улыбка была холодной, как зимний мрамор.
— Матушка, ты воспитала меня не для того, чтобы я пряталась в поместье, пока тут плетутся заговоры. Я — дочь султана, сестра султана и твоя дочь. Пришло время напомнить Бану, что это значит.
Валиде султан медленно кивнула и погладила дочь по голове:
— Да будет так. Но будь осторожна, Хатидже. Бану опасна, когда загнана в угол.
— Я знаю, матушка. — Хатидже поднялась, поправила складки платья и направилась к выходу. — Я знаю.
У двери она обернулась:
— А сейчас, с твоего позволения, я пойду обниму племянников.
Валиде султан рассмеялась — первый раз за последние три дня.
— Иди, дочь моя. Иди.
Султан Ахмед восседал на троне под балдахином, покрытым зелёным бархатом с золотыми кистями. Справа от него сидел Шейх-уль-ислам, слева — великий визирь Нуман-паша, человек опытный, но давно уже уставший от интриг. Рядом расположились другие визири, кадиаскеры и дефтердары. Возле двери стояли янычарские аги.
Повод был серьёзным: империя готовилась к походу на север, против растущей силы Московского царства. Русские год от года наглели, теснили крымских татар, строили крепости на диких полях. Султан требовал решительных действий.
Докладывал великий визирь. Нуман-паша говорил медленно, с достоинством:
— Мой повелитель, мы не можем повторять ошибок прошлого. Русские хитры, их земля велика, а зима там убивает быстрее, чем сабли. Я предлагаю классический путь — через Перекоп, с опорой на крымского хана. Мы возьмём Азов, укрепим его и будем ждать, пока Москва сама попросит мира. Казна у нас не полна, чтобы вести долгую войну. Год — максимум два. А там...
— Год? — перебил с места Ибрагим-паша, недавний фаворит султана, назначенный третьим визирем за его ум и рвение. Он даже не поднялся, лишь откинулся на подушки, поигрывая чётками. — Нуман-паша, ты хочешь подарить русским год? За год царь Пётр построит ещё три крепости и наберёт новой армии.
Нуман-паша нахмурился, повернулся к говорившему:
— Я говорю с дозволения падишаха. Ты не в кофейне, Ибрагим-бей, чтобы перебивать старших.
Султан Ахмед, однако, с любопытством посмотрел на амбициозного визиря.
— Пусть говорит, — бросил султан. — За этим мы и собрались.
Ибрагим поднялся, но неспешно, демонстративно поправил тюрбан с крупной изумрудной пряжкой и вышел на середину зала. Вокруг него тут же запахло мускусом и дорогой турецкой розой. Он был худ, жилист, с пронзительным взглядом почти чёрных глаз.
— Мой повелитель, — начал Ибрагим, склонившись в поклоне, но даже в поклоне его поза была полна скрытой силы. — Великий визирь предлагает нам умереть медленно, но с достоинством. Я же предлагаю победу — быструю и дешёвую.
Нуман-паша побагровел:
— Смотри, Ибрагим паша, как бы твоя дешёвая политика не обошлась нам в десять дорог.
— Смотрю, — парировал Ибрагим, поворачиваясь к Нуман-паше всем корпусом. — Я смотрю и вижу перед собой человека, чьи методы войны застряли во временах моего деда. Ты, достопочтенный паша, берёшь Азов, но что дальше? Ты сидишь под стенами, пока русские подтягивают пушки с севера, пока казаки жгут наши обозы, пока в стане начинается холера. А в Стамбуле в это время дорожает хлеб и народ ропщет.
Он сделал шаг к карте, расстеленной на ковре — большой пергаментной карте с выцветшими границами и арабской вязью.
— Я предлагаю другое, — голос Ибрагима стал тише, и все невольно потянулись вперёд. — Не лезть на рожон в Крым, где русские нас ждут. Ударить от Днепра. Нанять запорожцев — да, тех самых, которые режут наших татар. Деньгами. Посулами. И через них пойти на Белгород и Валуйки, а оттуда прямо на Курск, выходя в тыл любой русской армии.
Нуман-паша хмыкнул:
— Запорожцы? Ты предлагаешь отдать наших коней и корабли в руки воров и изменников? Они возьмут золото, а потом перережут спящих янычар.
— Ты плохо знаешь людей, паша, — Ибрагим усмехнулся и взглянул на султана, проверяя, как тот воспринимает его слова. — Запорожцы не любят Москву больше, чем нас. Их вольности царь Пётр душит каждый год. Предложи им долю добычи и обещай не трогать их земли три года — и они пойдут с нами. Я сам говорил с их посланцами на базаре Кафы.
— Ты — с посланцами? — Нуман-паша даже привстал. — Торгуешь государственной тайной с козаками, сидя в кофейне? Да это...
— Это дипломатия, — перебил его Ибрагим и вдруг повернулся к султану с театральным жестом смирения. — Мой господин, прости моего старшего товарища, но век Нумана прошёл. Он боится летучего ветра, потому что его собственная рука уже не держит саблю. Я же предлагаю не старую осаду, а молниеносный поход. Четыре месяца — и Москва запросит мира на любых условиях. Я возглавляю этот поход сам — и отвечаю головой за успех.
В зале повисла мёртвая тишина. Все визири уставились то на багрового, дрожащего от злости Нуман-пашу, то на бледного, но уверенного Ибрагима.
Нуман-паша попытался взять себя в руки, заговорил с напускным спокойствием:
— Ты забываешь, Ибрагим-бей, что великий визирь назначается султаном, а не покупает титул на рынке нахальства. Мой план одобрен Диваном, он опирается на расходы, которые казна способна вынести. Твой же план — полёт шальной стрелы. Что, если запорожцы предадут? Что если русские ударят с фланга? Что если в степи случится бескормица?
— «Что если?», «что если?»! — зло и весело повторил Ибрагим, и в его голосе зазвенел задор, так контрастировавший с грузным спокойствием великого визиря. — Так можно вообще никогда не воевать, паша. Война — это риск. И я предпочитаю рискнуть четырьмя месяцами и возможностью победы, чем уверенным двухлетним сидением в грязи под Азовом.
Он снова повернулся к султану, сложив руки на груди в почтительной позе:
— Мой повелитель, дозволь говорить прямо: Нуман-паша хороший казначей, но плохой полководец. Его последний поход против Венеции кончился ничем, а он три месяца стоял лагерем на пустом берегу, потому что «изучал местность». Моя же тактика — это тактика волка, а не быка. Бык бодает стену, волк ищет дыру. Дай мне волю, и я найду эту дыру в русской земле.
Султан Ахмед долго молчал, перебирая чётки из яшмы. Он смотрел то на одного, то на другого. Наконец произнёс, не повышая голоса:
— Нуман-паша, ты остаёшься великим визирем. Но подготовь мне письменный доклад о расходах и возможностях плана Ибрагима до пятницы.
Нуман-паша опустил голову, понимая, что султан не просто так велит изучать план соперника. Ибрагим, напротив, едва заметно улыбнулся уголками губ. Он знал: ещё один удар — и тяжёлый трон великого визиря может стать его.
На выходе из Дивана Ибрагим нагнал Нуман-пашу и громко, нарочито громко сказал:
— Не волнуйся, паша. Если возьму Москву, скажу повелителю, что ты желал мне удачи. А если нет... Ну что ж, всегда можно вернуться к твоему плану осады Азова. Конечно, если к тому времени русские сами не возьмут Крым.
И, оставив великого визиря стоять с открытым ртом.
Солнце клонилось к закату, окрашивая мраморные колоннады в густой шафрановый цвет. Ибрагим-паша, всё ещё упоённый своей речью и молчаливой поддержкой султана, неторопливо спускался по широким ступеням. В голове он уже примерял печать великого визиря — тяжёлую, золотую, с изумрудом.
Его конь ждал у ворот. Но не успел Ибрагим сделать и пяти шагов, как тяжёлая рука легла на его плечо.
— Не торопись, Ибрагим.
Голос был тихим, но в нём слышался скрежет ржавых цепей. Ибрагим обернулся. Перед ним стоял Нуман паша — великий визирь Османской империи.
В его глазах не было ни усталости, ни растерянности. Только холодная, тысячу раз битая в боях уверенность. Из-за пояса у него торчал не декоративный кинжал, а боевой ятаган с потёртой рукоятью — память о двадцати семи походах.
— Ты забыл, кому кланяться, — произнёс паша, не отпуская плеча. — Я позволил тебе говорить сегодня. Я. Потому что султан Ахмед Хан Хазретлери хотел услышать тебя. Но если ты думаешь, что твои три часа прыти перевешивают мои тридцать лет службы — ты глупец.
Ибрагим попытался высвободиться, но пальцы великого визиря сжались стальными клещами.
— Много битв я выиграл— спокойно сказал Нуман паша. — Я нес знамя победы, пока ты был еще мал. А ты будешь меня учить воевать? Ты, никчемный бывший хранитель султанских покоев.
Ибрагим побледнел, но нашёл в себе силы усмехнуться:
— Времена меняются, паша. Карта — это не прошлое, это будущее.
Нуман-паша вдруг разжал руку и шагнул назад, а его лицо исказилось в хищной, пугающей улыбке.
— Будущее? Хорошо. Я покажу тебе будущее.
Он подошёл вплотную, почти нос к носу. Запах пота, пороха и долгих лет власти ударил в ноздри Ибрагима.
— Слушай меня внимательно, щенок, — заговорил визирь шёпотом, но таким, что каждый звук вгрызался в сознание. — Твой план с запорожцами — не умная тактика. Это смертельная глупость, которую я назвал бы изменой, не будь ты безродным выскочкой, не знающим цены слову.
Он взял Ибрагима за подбородок — грубо, как берут нашкодившего раба.
— Я пропустил твою выходку сегодня, ибо султан любит твою лесть. Но еще одна твоя такая выходка, и ты очень об этом пожалеешь, Ибрагим.
-Я не из пугливых , паша.
— Я — великий визирь, — отрезал Нуман-паша. — Я могу всё, кроме невозможного. А невозможное — это когда какой-то Ибрагим-бей, купленный на базаре за двадцать мешков серебра, смеет ставить себя выше меня при падишахе.
Он выпустил подбородок и отступил на шаг.
— Запомни, Ибрагим. Ты не волк. Ты шакал. И шакалы выживают только тогда, когда львы позволяют им подбирать объедки. Моё терпение не бесконечно. Перейди дорогу ещё раз — и я раздавлю тебя так, что от тебя останется только пятно на диванском ковре. Никто не спросит, почему. Никто не будет расследовать. Потому что я — Нуман-паша. А ты — никто.
Он развернулся и пошёл прочь. На полпути обернулся:
— Ах да. Твой поход? Повелитель уже два часа как получил мою записку. План отклонён. Мы идём через Перекоп. И ты не получишь под начало ни одного солдата.
Ибрагим стоял как вкопанный. Ветер трепал полы его дорогого кафтана. Пальцы мелко дрожали.
Ибрагим молча вскочил на коня и уехал, не оглядываясь. Но в тот вечер в своих покоях он долго сжимал в кулаке выпавшую чётку и клялся — себе, стенам, луне за окном — что Нуман-паша заплатит за это унижение.
Но сейчас, этой ночью, амбициозный визирь впервые за долгое время боялся закрыть глаза.