Зима. На косогоре

Деревня Олины, в которой проживала моя семья, была совсем маленькой – десятка полтора дворов. Располагалась она на крутом косогоре, с которого в южную сторону, преодолев небольшую речку, убегала дорога к горизонту. До Павлушонок было недалеко, с километр, до следующего населенного пункта ещё версты четыре, а до райцентра – все двадцать. С остальных сторон света её окружали дремучие леса и непроходимые болота. По ягоды или грибы женщины отправлялись только гурьбой, боясь заблудиться, опасаясь хищных зверей, в изобилии водившихся в этих местах. Редкий охотник отваживался забредать вглубь чащи, продираясь сквозь буреломы и валежники.

Здесь и летом жизнь текла спокойно, размеренно, а уж зимой, когда глубокий снег покрывал окрестности, закрывая доступ к опушке леса, полям и речке, прекращая деятельность в огородах и на пастбищах, мальчику вовсе становилось скучно. Мама ежедневно уходила на работу в колхоз, утром едва успевая истопить печь и сварить либо кашу, либо картошку в мундире. Чугунок с этим нехитрым варевом служил нам как для завтрака, так для обеда и ужина. На окраине деревни стоял дом бабушки, норма её трудодней была меньше, и порою появлялась возможность гостить у неё. Бабушка пекла вкусный хлеб в русской печи, а иногда по большим религиозным праздникам замешивала оладьи. Лучшего угощения, чем оладьи на постном масле с вареньем, я не представлял. Мама и бабушка старались кормить меня, привлекали в качестве помощника к домашним делам, но составить компанию для игр не могли. Ровесников же у меня в Олиных не было. Были ребята постарше, посещавшие школу и увлечённые делами октябрятских звёздочек и пионерских дружин, были малыши, по очереди переходившие из избы в избу, от одной няньки к другой, но вот товарищей, близких по возрасту – нет.

В школу мне предстояло идти ещё через год, а общество плаксивой малышни уже не устраивало. Чаще всего я проводил свои дни в одиночестве, придумывая себе занятия самостоятельно. С удовольствием разгребал дорожки деревянной лопаткой, прогуливался до конного двора, рассматривал картинки в книжках, что выпрашивал на время у старших. Любил также перебирать старые вещи на чердаке и в чулане. Среди разнообразного хлама обнаружились отцовские лыжи – самодельные, широкие, гладко выструганные. Посредине к каждой лыже крепился кожаный ремешок – он продевался через углубление в доске, а сверху держался металлической пластиной. Лыжи были рассчитаны на обувь большого размера. У меня же весь набор обуви состоял из лаптей. Летом я предпочитал бегать вообще без обуток, весной и осенью приходилось надевать лапти, зимой – дополнительно к лаптям шерстяные носки. Мама рассказывала, что отец заказал пимокату дяде Павлу на меня валенки, да началась война – оба ушли на фронт. В один лыжный ремешок легко умещались обе ноги. А изба стояла как раз около накатанной дороги. С косогора она шла под уклон. Ежедневно я наблюдал, как возчики сдерживали лошадей, запряженных в сани. Мне же хотелось скатиться, промчаться, чтоб ветер в лицо, а от скорости дух захватывало.

В чулане хранились и отцовские валенки. Идея пришла внезапно. Огромные валенки тютелька в тютельку подходили к лыжным креплениям. Ошалев от своей догадки, я надел их впопыхах на босу ногу, утонув буквально до самых ягодиц. Стремясь выглядеть солидно, заодно завернулся в отцовский тулуп, полами и рукавами почти достигавший земли. Нахлобучил шапку, то и дело сползавшую на глаза и нос. Встав на лыжи, не без труда преодолел несколько шагов, отделявших калитку от деревенской дороги. Не успев как следует сообразить, что происходит, ощутил, как лыжи понесли вниз.

На одном из поворотов я споткнулся, потерял равновесие и вылетел в сугроб. Валенки же с лыжами продолжили спуск. Лежал на спине, подняв ноги кверху. «Спасите! Помогите!», - кричал неудачливый лыжник, не желая ступать в снег босиком…

У мамы, Клавдии Петровны, ёкнуло сердце, когда мимо поднимавшихся в гору саней пронеслись пустые валенки, а вскоре послышался сыновний крик. Подросток Захар, соскочив с воза, вытащил меня, присмиревшего и пристыженного, из-под снега,. В полном молчании колхозницы наблюдали, как мать согревала мои ступни за пазухой, как отнесла, укутанного в тулуп и шапку, домой. И только после того, как она скоро вернулась и дала понять, что всё в порядке, сначала кто-то прыснул, а вслед все женщины дружно захохотали.