Май в тот год выдался на редкость буйным. Казалось, сама земля, уставшая хоронить и скорбеть, решила изойти зеленью и цветом, лишь бы заглушить запах гари, все еще прятавшийся в замшелых срубах. Речка Светлинка вспухла от талых вод и шумела на перекатах так громко, что заглушала голоса.
Лида стояла по колено в ледяной воде, закатав подол ситцевого платья до самых бедер, и колотила вальком по мокрому белью. Тяжелая ткань глухо шлепала о гладкий валун. Солнце пробивалось сквозь молодую листву ивняка, рисуя на ее руках золотые кружевные тени. Девушка выпрямилась, убрав со лба прядь русых, выгоревших на солнце волос, и посмотрела на противоположный берег, где на косогоре сиротливо чернели остовы сгоревших еще в сорок третьем домов.
— Лидка! Оглохла, что ли? — звонкий голос разрезал монотонный шум воды.
По тропинке, ловко огибая кусты цветущей черемухи, спускалась Таня. Она была выше Лиды, шире в кости, но двигалась легко, почти танцуя. В руках она несла вторую корзину белья, которую с натужным стуком опустила на мокрый песок.
— Я тебя зову, зову, а ты как заколдованная, — Таня перевела дух и, скинув тряпичные чуни, тоже шагнула в воду. — Ох, холодина! Зубы сводит.
— Зато потом ноги горят, хорошо, — тихо отозвалась Лида, снова берясь за валек. — Чего кричала-то? Случилось чего?
— Случилось! — Таня заговорщицки понизила голос, хотя вокруг, кроме стрекоз да пичуг, никого не было. — К председателю, к Степану Акимычу, машина из района пришла. Полуторка вся разбитая, чихает. И кого, ты думаешь, привезли?
Лида равнодушно пожала плечами. В их деревне, где после войны осталось сорок три двора, а мужиков здоровых — по пальцам пересчитать, любое событие было в диковинку. Но события эти чаще всего были горькими: похоронка какому-нибудь старику на сына или падеж скотины.
— Беспризорников, Лида! — Таня вытащила из корзины наволочку и окунула ее в воду, но взгляд ее горел оживлением. — Троих пацанов. То ли на перевоспитание, то ли еще зачем. Привезли, а они чумазые, как чертенята, зыркают волчатами. Сам Акимыч их к бабке Дарье определил на постой, она ж одна в своей избе кукует, места много.
— Беспризорников? — Лида перестала стирать и выпрямилась. Сердце кольнуло странным предчувствием. — Господи, откуда ж их столько? Война ж кончилась.
— Война кончилась, а беда нет. Родителей поубивало, дома разбомбило, вот и шляются. Мал-мала меньше. Самому старшему, говорят, лет пятнадцать, но смотрит так... — Таня поежилась, но, кажется, не от холода. — Жуть. Глаза пустые, как у старика.
Лида представила себе этих мальчишек, и ей стало тоскливо. Деревня и без них была похожа на улей без пчел. В клубе на танцах — одни девки да вдовы, а из кавалеров — дед Антип с гармошкой, у которого обе ноги на фронте оставило, да двенадцатилетний Санька-писарчук, который на каблуки наступать боится.
— Хоть какие-то мужики в деревне появились, — усмехнулась Таня, но шутка вышла горькой. — Нам, Лидка, по двадцать скоро, а мы все в девках ходим. Война всех наших женихов скосила. Кому мы нужны? Старикам да сопливым?
— Типун тебе на язык, — отмахнулась Лида и снова принялась за стирку, стараясь скрыть внезапно подступившее к горлу удушье одиночества.
Она и сама часто лежала ночами без сна, глядя в бревенчатый потолок, и думала: неужели ей суждено уйти старой девой? Ей было девятнадцать. Тонкая, с трогательной жилкой на шее, с большими серыми глазами, в которых застыла какая-то детская обида, она мечтала о любви чистой и светлой, как довоенные фильмы в клубе. Но вокруг были только вдовы, плачущие в подушки, да старики.
***
Вечером они пошли за водой к колодцу, который стоял в самом центре села, под старым дубом. Там, как всегда, собирались бабы. Слухи о «пришлых» всполошили тихое болото деревенской жизни.
Председатель Степан Акимыч, грузный мужчина с изуродованной осколком левой рукой , стоял посреди толпы и утирал пот с красного лба.
— Бабы, угомонитесь! — гудел он. — Чего слетелись, как сороки на кость? Сказано вам: из детприемника. Работать будут. Какой-никакой, а руки. Весна, посевная, каждый штык на счету.
— Да какой с них прок, Акимыч? — заголосила толстуха Глафира, уперев руки в боки. — Они ж воровать приучены! Глаз да глаз нужен. Вон тот, чернявый да худущий, смотрит — аж мороз по коже.
Лида, стоявшая в сторонке с ведрами, перевела взгляд туда, куда кивала Глафира. И замерла.
У стены колхозной конторы, отдельно от двух других испуганно жавшихся мальчишек лет десяти-одиннадцати, стоял подросток. Он был худой до жути, грязная рубаха висела на острых плечах, как на вешалке. Волосы черные, давно не стриженные, падали на лицо. Но больше всего Лиду поразил его взгляд. Исподлобья, тяжелый и угрюмый, совсем не детский. Он смотрел не на кричащих баб, а куда-то мимо, сквозь них, словно видел то, чего не видели другие — пепел, холод товарняков, жестокость улиц. Санька. Она уже слышала, как бабы передавали из уст в уста его имя, смешивая его с суеверным страхом: «Санька-то этот — чистый бирюк».
Его взгляд скользнул равнодушно по толпе, по мужикам, по девушкам… И вдруг споткнулся о Лиду. На мгновение, всего на долю секунды, в этих темных пустых глазах что-то дрогнуло. Искра замешательства, а может, боли. Лида почувствовала, как ее щеки заливает румянец, и отвела глаза, мысленно обругав себя дурой. Совсем одичала без мужиков, уже на мальчишку заглядываюсь, — подумала она с досадой.
— Ну чего застыла? — Таня дернула ее за рукав. — Пошли, а то Глафира сейчас про моральный облик речь заведет, до ночи не уйдем.
— Да, пошли, — пробормотала Лида, поднимая ведра.
Подхватив коромысло, она пошла прочь, чувствуя спиной тот самый, колючий взгляд черноглазого мальчишки. В воздухе пахло сиренью и парным молоком, где-то вдалеке мычала недоеная корова, мир дышал весной и покоем, но на душе у Лиды вдруг стало тревожно. Казалось, этот майский вечер стал прологом чего-то неотвратимого.
***
Прошло несколько дней. Жизнь вошла в привычную колею. Мальчишек определили помогать в поле и на конюшне. Демьяныч, древний конюх, хвалил Саньку за сноровку, но ругал за молчаливость. «Слова не вытянешь, как из немого. Лошадь и та к нему быстрее привыкла, чем он к людям».
Лида часто видела Саньку издалека. Иногда он шел за сохой, наваливаясь на нее всем своим щуплым телом, иногда чинил сбрую, сидя на завалинке и свирепо работая шилом. Если их пути пересекались, он всегда отводил глаза, но Лида кожей чувствовала — он смотрит ей вслед. Смотрит молча, не как глупый мальчишка на красивую девушку, а как человек, который пытается разглядеть в толпе чужое, родное лицо.
В тот полдень солнце пекло уже почти по-летнему. Лида снова была на реке, одна. Тане нездоровилось, и она осталась дома перебирать гречку. Скинув с себя пропотевшее платье, Лида осталась в длинной холщовой рубахе и, ступив в воду, принялась полоскать тяжелые пододеяльники. Холод воды приятно обжигал разгоряченное тело. Она напевала себе под нос вальс и и не сразу услышала хруст ветки.
Обернувшись резко, она увидела его. Санька стоял в тени старой ветлы, прямо за ее спиной, шагах в десяти. Стоял, не таясь, прислонившись плечом к шершавому стволу. В руках он мял какую-то травинку. Черные волосы блестели на солнце, скулы заострились еще сильнее. Но не это поразило Лиду. Он смотрел на нее открыто, в упор. В его взгляде не было мальчишеского нахальства или глупой ухмылки. Там была тоска, глубокая, почти звериная, и восхищение, от которого у Лиды перехватило дыхание. Он смотрел, как она, подоткнув подол и оголив колени, стоит в сияющей ряби воды. Смотрел не мигая, тяжело дыша.
— Ты чего? — голос Лиды прозвучал хрипло, почти грубо. Она испуганно одернула рубаху, пытаясь прикрыть колени. — Чего подкрадываешься, как тать? Напугал!
Санька не шелохнулся. Он только медленно, словно через силу, поднял глаза с ее мокрых ног на лицо.
— Я не тать, — произнес он тихо, и его голос — низкий, ломающийся баритональными нотками — снова резанул по нервам. — Я просто смотрю.
— Чего смотреть-то? — Лида попыталась скрыть смущение за насмешливостью, которую часто перенимала у Тани. — Девок не видел? Иди отсюда, не мешай работать.
— Красивая ты, — сказал он вдруг просто, без тени улыбки. Сказал так, словно констатировал факт: вода мокрая, трава зеленая, а Лида красивая.
У девушки предательски заалели кончики ушей. Она наклонилась к белью, чтобы скрыть лицо, и начала с остервенением его выкручивать. Вода брызнула во все стороны.
— Глупости говоришь, — буркнула она в воду. — Мал еще такие слова говорить. Беги к своим дружкам.
— Нет у меня дружков, — все так же спокойно ответил Санька, отлепившись от дерева. Он сделал шаг к воде. — И я не мал, не смотри, что тощий. Я всё видел в жизни. И ты одна здесь... светлая.
Лида резко выпрямилась, сжимая мокрое белье у груди, словно щит. Ее сердце колотилось где-то у горла. Она понимала, что должна прогнать его, прикрикнуть, позвать людей, в конце концов. Но его обезоруживающая, усталая искренность обездвижила ее.
— Сань... Александр, — поправилась она. — Не говори так больше. Я старше тебя на четыре года. Смешно ведь.
— Мне не смешно, — он смотрел на нее снизу вверх, стоя уже у самой кромки воды. Его сапоги утопали в мокром песке. — Мне еще никогда так смешно не было.
В этот момент чуть поодаль, в прибрежных кустах, послышался треск и грубый женский смех.
— Глашка, глянь-ка! Вот так парочка! — голос был пронзительный, принадлежавший, кажется, одной из доярок, Зинке Косой.
Санька мгновенно обернулся на звук, и лицо его исказилось злой гримасой. Он шагнул в сторону кустов, задвигая Лиду спиной. Но в кустах уже никого не было, только на тропинке колыхались потревоженные ветки. Лида похолодела. Ее увидели. Увидели, как она стоит почти раздетая, а рядом этот пришлый мальчишка.
— Беда... — прошептала она побелевшими губами, прижимая к груди мокрую ткань.
Санька повернулся к ней. В его глазах не было страха, только злость и какая-то отчаянная решимость.
— Не бойся, — отрывисто бросил он. — Я тебя в обиду не дам. Никому.
И Лида поняла, что он не шутит. Этот угрюмый, битый жизнью паренек смотрел на нее сейчас, как волк, готовый загрызть любого, кто приблизится к его логову. И от этого взгляда ей стало еще страшнее. Не за себя — за него.
С реки тянуло вечерней сыростью, солнце клонилось к закату, окрашивая воды Светлинки в цвет запекшейся крови. Где-то в деревне, она знала это точно, уже закручивался тугой узел сплетни, который будет не так-то просто разрубить.
***
Сплетня поползла по деревне, как дым по сухой траве — невидимо, но удушливо.
Сначала это были просто косые взгляды. Потом шепот за спиной, обрывающийся, стоило Лиде подойти ближе. Бабы у колодца вдруг замолкали, поджимали губы и расходились, унося полные ведра, будто боялись заразиться чем-то поганым. Зинка Косая, та самая доярка, что подглядела их у реки, ходила теперь гоголем — распускала хвост, чувствуя себя хозяйкой главной деревенской тайны.
— Своими глазами видела, бабоньки! — шептала она на ферме, обмахиваясь подолом фартука. — Стоит в одной рубахе, мокрая вся, а этот чернявый вокруг нее так и вьется, так и вьется. Она, значит, белье стирает, а он пялится. А она и рада — улыбается ему, зубы скалит. Срамота!
— Да ты что? — ахала Глафира, прижимая ладони к пышной груди. — А с виду тихая, скромница...
— Все они тихие, пока никто не видит. А как мужика почуют, хоть и малолетнего, так вся скромность враз и кончается. Двадцать лет девке, а ума — ни на грош. Совращает пацана, ей-богу!
Лида чувствовала, как вокруг нее сжимается кольцо. Она и раньше не была в деревне своей — сирота, жила у тетки, пока та не померла, а потом уж с Таней сошлись, двумя бобылками легче выживать. Но теперь она стала чужой вдвойне. Даже Таня, верная подруга, и та глядела с тревогой.
— Ты бы поостереглась, Лидка, — сказала она как-то вечером, когда они сидели за пустым щами. — Бабы злые. Им бы только языками чесать. Ты бы не ходила к реке одна-то.
— А куда ж мне ходить? — вспыхнула Лида, роняя деревянную ложку. — Белье где стирать? В корыте? Так воды не натаскаешься. Я ничего дурного не делала, Тань! Он просто подошел, просто сказал пару слов. Я его прогнала!
— Прогнала, — вздохнула Таня и подперла щеку ладонью. — А только люди не верят. Им что правда, что выдумка — лишь бы языки почесать. Особенно Зинка, ты ж знаешь, она на тебя зуб имеет.
— За что? — искренне удивилась Лида.
— За то, что ты красивая, дуреха. За то, что Санька этот на тебя смотрит, а на нее нет. За то, что молодость твоя при тебе, а она уж до тридцати дожила, и никто замуж не взял. Мало ли за что бабы друг дружку ненавидят?
В избе повисла тяжелая тишина. За окном сгущались майские сумерки, пахло черемухой и навозом, где-то далеко брехала собака. Лида смотрела на желтый огонек керосиновой лампы и чувствовала, как к горлу подступают слезы — горькие, жгучие, незаслуженные.
— Я не виновата, — прошептала она. — Я ничего такого не делала.
— А ты ему ничего такого не обещала? — Таня прищурилась. — Ты мне скажи честно, Лида. Он тебе нравится?
Вопрос повис в воздухе, как нож над столом. Лида хотела рассмеяться, отмахнуться, сказать: «Да он же мальчишка!» — но слова застряли в горле. Она вспомнила его глаза — темные, бездонные, совсем не детские. Вспомнила его голос, низкий и хриплый: «Красивая ты». И то, как он загородил ее спиной, когда в кустах захрустели ветки.
— Не знаю, — честно призналась она. — Не знаю, Таня. Не спрашивай.
Подруга покачала головой, поджала губы, но ничего больше не сказала. Только перекрестилась мелко, будто от беды.
***
Вызов к председателю не заставил себя ждать.
Через три дня, когда солнце стояло в зените и над полями дрожало марево, в избу к девушкам вбежал запыхавшийся мальчишка-почтальон.
— Лидка! — закричал он с порога, даже не поздоровавшись. — Степан Акимыч велел тебе в сельсовет явиться! Срочно! Бабы на тебя донос написали!
У Лиды похолодели пальцы. Донос. Вот, значит, как. Она молча накинула на плечи чистый платок, пригладила волосы, чувствуя, как дрожат колени, и вышла на улицу. Солнце слепило глаза, пахло пылью и лебедой, но воздух казался ей спертым и тяжелым, как перед грозой.
Сельсовет помещался в бывшей поповской избе — единственном кирпичном доме на всю деревню. Внутри было сумрачно и прохладно, пахло махоркой и казенной бумагой. За столом, накрытым кумачовой скатертью, сидел Степан Акимыч, а по бокам от него, как два ворона, примостились Глафира и Зинка. У Зинки глазки блестели масляно, губы кривились в торжествующей усмешке. Глафира, напротив, сидела красная, надутая, сложив руки на животе, и смотрела в пол.
— Проходи, Лидия, — голос председателя звучал устало. — Разговор к тебе серьезный имеется.
Лида встала посреди комнаты, сжимая край платка побелевшими пальцами. Она чувствовала спиной жгучие взгляды баб и почти физически ощущала ту липкую, гадкую грязь, которую на нее уже вылили заочно.
— Я слушаю, Степан Акимыч.
— Тут, понимаешь, дело какое... — председатель замялся, потер переносицу изуродованной рукой. — Гражданки наши видели тебя у реки с малолетним беспризорником Санькой. В непотребном виде. И, как они утверждают, в непотребных же обстоятельствах.
— Вранье! — выдохнула Лида, чувствуя, как краска заливает щеки. — Я стирала белье, он подошел! Я его прогнала!
— Прогнала, как же! — взвизгнула Зинка, подаваясь вперед. — А чего ж ты в одной рубахе стояла? Чего ж рубаха-то мокрая была, все телеса просвечивали? Специально перед пацаном вертелась, совратительница!
— Замолчи! — Лида топнула ногой, и в голосе ее зазвенели слезы. — Завидуешь, что на тебя никто не смотрит, вот и бесишься! Старая ты, Зинка, и злая, как цепная сучка!
Зинка аж задохнулась от такой дерзости, схватилась за сердце и запричитала что-то про «погибель молодежи» и «никакого уважения». Глафира закачала головой, как китайский болванчик, и зацокала языком.
— Тихо! — гаркнул Акимыч и стукнул кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Не базар! Ты, Лидия, не кипятись. Ты объясни толком. Чего он к тебе пришел? Чего ему надо было?
— Не знаю я, — Лида утерла глаза рукавом. — Пришел и пришел. Стоял, смотрел. Говорил что-то... глупое. Я велела ему уйти, он ушел. Все.
— Глупое, говоришь? — председатель прищурился. — А что именно говорил-то?
Лида замялась. Она не могла, не хотела повторять те слова, которые Санька сказал ей у реки. Они были слишком личными, слишком неожиданно нежными для такого волчонка. Она просто опустила голову и промолчала.
— Вот, Акимыч, гляди! — тут же воспользовалась паузой Зинка. — Молчит, значит, правда! Значит, было что-то! Может, они там не просто глядели друг на дружку, может, и другое чего было! А мальчишка-то несовершеннолетний! За это, между прочим, срок дают! Статья есть!
— Погоди ты со статьей, — поморщился председатель. — Ты еще прокурора сюда позови. Без прокурора разберемся. — Он тяжело вздохнул и посмотрел на Лиду почти с жалостью. — Лидия, ты пойми. Народ волнуется. Мальчишка на перевоспитании, он государству подотчетен. Если что не так — с меня первого спросят. Ты девка взрослая, тебе головой думать надо, а не... этим самым. В общем, предупреждаю тебя по-хорошему: чтобы больше я о тебе и этом Саньке ничего не слышал. Поняла?
— Да не было ничего! — крикнула Лида, и слезы брызнули-таки из глаз. — Что ж вы мне не верите?! Спросите у него самого!
— Спрашивали уже, — буркнул Акимыч и отвел глаза. — Молчит как пень. Стоит, зыркает, слова не вытянешь. Только и сказал: «Не троньте ее, она не виновата». Защищает, стало быть. А чего б ему тебя защищать, если б ничего не было, а?
Этот последний довод добил Лиду окончательно. Она поняла, что любые ее оправдания будут обращены против нее же. Чем больше она кричит о своей невиновности, тем виноватее выглядит. Чем больше Санька молчит, тем очевиднее для всех их мнимая «связь».
Она вышла из сельсовета, шатаясь, как пьяная. Солнце ударило по глазам, и на мгновение все вокруг поплыло — дома, заборы, цветущие яблони. Где-то далеко, на том конце деревни, у конюшни, маячила одинокая фигура — худой черноволосый паренек в залатанной рубахе. Он стоял неподвижно и смотрел в ее сторону. Даже на таком расстоянии Лида чувствовала этот взгляд — тяжелый, упрямый, полный отчаянной решимости.
«Я тебя в обиду не дам. Никому».
Она торопливо отвернулась и почти бегом бросилась к своей избе.
***
А вечером случилось то, чего она боялась больше всего.
Лида возвращалась из клуба. Таня уговорила ее пойти — мол, нечего прятаться, надо показывать, что ты не боишься. В клубе крутили старый трофейный фильм, тот самый, где красивые артисты пели и целовались в яблоневом саду. Девки сидели рядками, вздыхали, украдкой утирали глаза. Лида тоже смотрела, но думы ее были далеко.
После фильма начались танцы. Дед Антип развернул меха, и полился надтреснутый вальс. Девушки закружились друг с дружкой, смеясь и дурачась. Лида стояла у стены, когда к ней подошел он — Прохор, местный кузнец.
О нем в деревне говорили мало хорошего. Мужик он был здоровенный, бычара с ручищами, что твои кувалды, но после контузии на фронте стал припадошный и пил запоями. Жена от него сбежала еще в сорок четвертом, забрав детишек. С тех пор Прохор жил один в покосившейся кузнице, целыми днями стучал молотом по наковальне, а вечерами глушил самогон.
— Чего стоишь, красавица? — гулко прогудел он, нависая над Лидой. Обдал ее запахом перегара и пота. — Пойдем, потанцуем.
— Не хочу, Прохор Егорыч, — тихо отказалась она, отступая к стене. — Не просите.
— Не хочешь? — он криво усмехнулся, и в его мутных глазах зажегся нехороший огонек. — А чего ж ты с пацаненком своим хочешь, а с мужиком взрослым не хочешь? Говорят, ты до молоденьких охоча...
— Отойдите от меня, — голос Лиды задрожал. — Пьяный вы, Прохор Егорыч. Идите домой.
— А может, я с тобой домой пойду? — он схватил ее за запястье своей огромной пятерней. — Чего ломаешься? Вся деревня знает, что ты шалава. Я ж лучше пацана сопливого буду...
— Пустите! — Лида дернулась, но хватка была железной.
Никто из присутствующих не вмешался. Девки отвернулись, делая вид, что увлечены танцами. Гармонист продолжал играть, но музыка стала какой-то фальшивой, сбивчивой. Может, боялись пьяного кузнеца, а может, считали, что Лида заслужила такое обращение.
Прохор потащил ее к выходу. В дверях клуба, в темном проеме, уже не было ни зрителей, ни свидетелей — только черная майская ночь, полная стрекота сверчков и запаха сирени. Лида кричала, вырывалась, царапалась, но силы были слишком неравны.
— Не дергайся, сучка, — хрипел кузнец, заламывая ей руки...
И вдруг — резкий, злой выкрик из темноты:
— Отпусти ее!
Тень метнулась от забора. В лунном свете блеснуло узкое лезвие — то ли нож сапожный, то ли заточка. Санька возник будто из-под земли. Он был бледен как полотно, но двигался стремительно, как дикий зверь. Кузнец, не ожидавший нападения, выпустил Лиду и повернулся к мальчишке.
— Ах ты, щенок...
Дальше все произошло в одно мгновение. Санька кинулся на Прохора, целя ножом в плечо, но кузнец был быстрее и опытнее. Он перехватил руку подростка, вывернул ее, а другой рукой, тяжелой, как кувалда, ударил Саньку в грудь. Лида услышала хруст — то ли костей, то ли рубахи, — и мальчишка отлетел к стене, ударившись затылком о бревна. Нож звякнул о землю.
— Санька! — закричала Лида истошно.
Прохор тяжело дышал, стоя над упавшим пареньком. Тот не шевелился.
— Сам нарвался, — буркнул кузнец, и в его голосе послышалась вдруг трезвая нотка, даже испуг. — Ничего ему не будет. Оклемается.
И ушел, тяжело ступая, в темноту.
Лида бросилась к Саньке, упала на колени прямо в пыль. Он дышал тяжело, с хрипом, глаза были закрыты. На его затылке запеклась черная в лунном свете кровь.
— Саня, Санечка... — шептала она, не зная, куда приложить руки. — Ну, пожалуйста... Не умирай...
Он с трудом разлепил веки. В темных глазах промелькнуло узнавание.
— Не... реви, — выдохнул он еле слышно. — Говорил же... не дам... в обиду...
Это были его последние слова перед тем, как он потерял сознание.
А в деревне, за темными окнами, уже зажигались огни и слышались встревоженные голоса. Кто-то бежал к сельсовету, кто-то запрягал лошадь, чтобы везти парня в районную больницу. И только майская ночь равнодушно дышала сиренью и смотрела на все это тысячами звездных глаз.
Продолжение следует ...