Она позвонила в ноябре, в семь утра. Я ещё не успела сварить кофе.
— Зоя, у меня трубу прорвало. Мне ехать некуда.
Я сказала: приезжай. Муж потом скажет, что это было моё решение. Как будто я звонила ей сама.
Нина Павловна приехала с двумя чемоданами, сумкой на колёсиках и кактусом в газетном свёртке. Кактус она поставила на мой подоконник, на котором у меня рос базилик. Базилик переехал на холодильник. Потом забыли полить, он засох.
Я работаю из дома — верстаю макеты для небольшого рекламного агентства. Это значит, что я дома с девяти до шести, пять дней в неделю, за компьютером в маленькой комнате, которую мы с Игорем называли кабинетом. Нина Павловна этого не понимала или делала вид.
— Зоя, тут крышечка от банки не откручивается.
Это в десять утра.
— Зоя, ты где? Я звоню-звоню.
Это в одиннадцать. Я была в метре от неё, в кабинете, с наушниками.
— Зоечка, сходи в аптеку, у меня давление поднялось.
Это в полдень, когда у меня сдача макета.
Игорь работал в офисе. С девяти до семи, иногда до восьми. Он возвращался, ужинал, смотрел новости, целовал маму в щёку и говорил: «Как вы тут?» Мы отвечали по-разному. Нина Павловна говорила «хорошо, сынок». Я говорила «нормально». Игорь кивал и шёл в душ.
Первые три недели я держалась. Покупала продукты на троих, готовила, раз в неделю везла Нину Павловну в поликлинику. Это занимало полдня: запись, очередь, рецепт, аптека. Игорь в эти дни работал.
В декабре труба у свекрови была починена.
Она об этом не сообщила.
Я узнала случайно — позвонила её соседка, перепутала номера, думала звонить Нине Павловне, а попала ко мне. Сказала: «Хорошо, что у вас пожила, пока ремонт шёл, а то одной скучно было бы». Я поблагодарила и положила трубку.
Ремонт закончился в декабре. Сейчас был февраль.
Я зашла в комнату к Игорю. Он лежал с телефоном, листал что-то.
— Игорь, у твоей мамы трубу починили ещё в декабре.
Он не поднял взгляд сразу. Потом поднял.
— Ну и что?
— Ничего. Просто хочу понять план.
— Какой план? — он сел, положил телефон. — Она мама. Ей тяжело одной.
— Мне тоже тяжело. Я работаю из дома, Игорь. Я не домохозяйка в декрете. У меня дедлайны, клиенты, деньги. Я за два последних месяца потеряла один контракт, потому что не сдала в срок.
— Потеряла контракт из-за мамы?!
— Из-за того, что каждый день вожу её в аптеку, открываю банки с крышками и хожу за таблетками вместо того чтобы работать. Да, из-за мамы.
Игорь встал. У него такая манера — когда не знает, что сказать, начинает ходить по комнате.
— Ты преувеличиваешь.
— Я веду таблицу, — сказала я. — Хочешь покажу?
Он остановился.
Я правда вела таблицу. С ноября. Столбцы: дата, время, задача, потраченные часы. Аптека — сорок минут туда-обратно. Поликлиника — три-четыре часа. Звонки в кабинет — я их тоже записывала, просто чтобы самой не казалось, что я придумываю.
За три месяца — шестьдесят два часа. Это почти восемь рабочих дней.
Игорь смотрел в экран моего телефона молча. Потом сказал:
— Ты считаешь часы, которые тратишь на мою мать?
— Я считаю рабочее время. Которое стоит денег.
— Это бесчеловечно.
— Игорь, я потеряла контракт на сорок тысяч. Какое слово ты хочешь использовать для этого?
Он отдал телефон. Лёг обратно. Я вышла.
Ночью он не пришёл. Остался в комнате. Это у нас первый раз — мы за шесть лет ни разу не спали в разных комнатах.
Утром за завтраком Нина Павловна рассказывала про соседку Люду — та сдала мать в пансионат и живёт теперь спокойно. Голос у свекрови был такой, что соседку Люду уже давно похоронили заживо в общественном мнении.
— Нина Павловна, — сказала я, намазывая масло на хлеб, — вы сами давно думали, когда домой?
Она посмотрела на меня поверх чашки. Долго.
— Я думала, мне тут рады.
— Вам тут рады. Но у вас дом. Квартира, соседи, ваши вещи. Ремонт сделан в декабре.
— Ты следишь за мной.
— Соседка позвонила случайно. В ноябре.
Нина Павловна поставила чашку. Встала, ушла в комнату. Через стену было слышно, как она звонит Игорю. Я не прислушивалась — просто стены тонкие.
Игорь приехал в обед. Прямо с работы, что для него редкость.
Зашёл на кухню, где я работала — кабинет с ноября занимала Нина Павловна и её кактус.
— Зоя, мама очень расстроена.
— Я понимаю.
— Ты поговорила с ней грубо.
— Я спросила, когда она планирует домой. Это грубо?
— Она старый человек. Ей одной тяжело.
— Игорь, — я закрыла ноутбук, — ей восемьдесят метров в центре, работающие батареи и починенная труба. Одной ей тяжело эмоционально — я понимаю. Но это не значит, что решение проблемы — это я. Может, кружок, может, центр для пожилых, может, подруга Люда из соседнего подъезда, которую она так жалеет. Я не знаю. Но не я.
— Ты хочешь отправить мою мать в пансионат.
— Я хочу работать в своём кабинете. И спать с мужем в одной комнате. Вот и всё, чего я хочу.
Он молчал. Потом:
— Я не знал, что всё так серьёзно.
— Ты не спрашивал.
Это была правда, и он, видимо, понял это, потому что снова не нашёл ответа. Сел на табуретку, которую обычно занимала Нина Павловна, и долго смотрел в стол.
— Я поговорю с ней.
— Хорошо.
Разговор занял три часа. Я слышала голоса, но не слова. Потом тихо. Потом снова голос Нины Павловны — высокий, обиженный. Потом опять тихо.
В пятницу вечером Нина Павловна вышла на кухню, пока я резала лук.
— Зоя, — сказала она. — Я поеду в субботу. С утра.
— Хорошо, Нина Павловна. Помочь с вещами?
— Игорь поможет.
Она постояла секунду. Я не поднимала взгляд — лук и так щипал.
— Ты хорошая хозяйка, — сказала она наконец. — Готовишь вкусно. Но характер у тебя…
Она не договорила. Ушла. Я ссыпала лук на сковородку.
В субботу они уехали вместе с Игорем — он вёз чемоданы. Сумку на колёсиках. Кактус Нина Павловна забрала сама, в руках, как несут что-то ценное. Я помахала с порога.
Потом зашла в кабинет.
Там всё было немного не так — стул сдвинут, на столе чужая салфетка, в углу след от кактусового горшка на подоконнике. Я открыла форточку, проветрила. Переставила стул обратно.
Игорь вернулся вечером. Положил ключи на полку, разулся. Зашёл в кухню, где я сидела с книгой.
— Мама передаёт привет.
— Передай ответный.
Он сел напротив. Посмотрел.
— Зоя. Ты не могла чуть иначе это всё?
— Как — иначе?
— Мягче. Она же пожилая.
Я закрыла книгу.
— Игорь, я шесть месяцев подстраивала работу, теряла деньги и молчала. Потом перестала молчать. Это и есть «иначе».
Он кивнул. Не согласился — просто кивнул, как кивают, когда не готовы спорить, но и принять тоже не могут.
Лёг спать раньше обычного.
Воскресенье я провела одна. Игорь уехал к матери — что-то там надо было донастроить, батарея в спальне шумела. Я сварила кофе, поставила на подоконник кабинета новый горшок с базиликом — купила накануне, маленький, пластиковый.
Потом открыла ноутбук и написала письмо Степанову — клиенту, которого потеряла в декабре. Предложила скидку на следующий проект. Просто так, без гарантий.
Он ответил через час. Сказал: давайте попробуем.
Я закрыла ноутбук и долго смотрела в окно.
Нина Павловна хорошая женщина. Правда хорошая. Она учила Игоря читать на коленке у окна, варила ему манную кашу и до сих пор помнит его первое слово. Всё это так.
И всё равно я рада, что она уехала.
Интересно, это нормально?
