Лена Красильникова красила людей пятнадцать лет и за это время узнала о человеческой природе много неприятного.
Во-первых, почти каждая вторая клиентка считала, что «натуральный, лёгкий макияж» — это когда ты два часа стоишь над ней с кистями, спонжами, палетками, ресницами, фиксатором и молитвами всем известным богам красоты, а в итоге она смотрит в зеркало и говорит: «Ой, ну как будто и не красили».
Во-вторых, чем ближе человек тебе «по-свойски», тем выше шанс, что работать предлагается бесплатно, долго, срочно и желательно с благодарностью в форме объятий.
В-третьих, если кто-то говорит: «Да мы сочтёмся», — лучше сразу спрашивать: «Деньгами или кабачками?» ― потому что иначе потом можно сильно удивиться.
Лена была визажисткой и мастером по волосам. Хорошим, дорогим специалистом. У неё был свой уютный кабинет в студии красоты, запись на две недели вперёд, постоянные клиентки, которые не спрашивали «а почему так дорого», потому что уже знали: если Лена взялась, лицо будет живое, красивое, не маска, укладка переживёт ветер, жару, танцы и слёзы, а не расползётся к первому тосту.
Работала она много, уставала честно, деньги свои считала тоже честно и потому очень не любила, когда её профессию воспринимали как милое женское баловство уровня «ой, да тебе же самой в удовольствие».
Особенно этим грешила родня мужа.
Семья у Паши была большая, шумная, уверенная, что любой родственник — это бесплатный ресурс. Кто-то умел ремонтировать машины — отлично, давай посмотрим мою, но без этих твоих сервисных цен. Кто-то был юристом — замечательно, подай жалобу и составь договор, ты же для своих. Кто-то пёк торты — ну на юбилей тёте Зине, конечно, испеки, ты же не чужим.
Лена обычно держала дистанцию. На семейные сборища ездила редко, улыбалась вежливо, разговоров о работе старалась не разводить. Но иногда эта зараза всё равно находила лазейку.
В этот раз лазейкой оказалась Инга, Пашина двоюродная сестра.
Женщина лет тридцати пяти, ухоженная, громкая, с лицом, которое всегда выражало одну и ту же мысль: мир должен быть благодарен уже за то, что я в нём хожу. Инга работала где-то в отделе продаж, бесконечно выкладывала сторис про «девочки, нужно себя баловать» и имела редкий талант произносить фразу «я вообще не конфликтный человек», когда конфликт уже дымился до потолка.
Позвонила она Лене в четверг вечером, сладким голосом, от которого сразу хотелось проверить, не пропал ли кошелёк.
— Леночка, привет, красавица! Слушай, у меня к тебе маленькая просьба.
Все большие беды в мире начинаются со слов «маленькая просьба».
— Какая? — осторожно спросила Лена, уже перекладывая телефон в другую руку.
— У нас с Игорем юбилей свадьбы, десять лет. Ну ты представляешь, хочется красиво. В субботу банкет в ресторане, а в воскресенье тематическая фотосессия за городом, такая, знаешь, в стиле «осенняя роскошь», шляпы, пальто, вот это всё. Мне бы макияж и волосы на оба дня.
Лена мысленно быстро посчитала. Два выезда. Два полноценных образа. Причём второй день — фотосессия, значит, надо делать не просто «чтобы симпатично», а так, чтобы в кадре лицо читалось, чтобы выдержало свет, ветер, возможно, влажность, чтобы волосы не повисли через полчаса. Работа нормальная. Недешёвая.
— Хорошо, — сказала она. — Я могу. Напишу стоимость.
На том конце трубки повисла короткая пауза, а потом Инга засмеялась:
— Ой, ну мы же свои, Лен. Ты чего. Сочтёмся.
Лена тоже помолчала. Вот это «сочтёмся» было туманное, как болото в ноябре. Но Инга говорила так уверенно, будто никакого подвоха и быть не может. И Лена — вот дура, вот правда дура — решила, что речь идёт о чём-то нормальном. Ну да, не полная цена, по знакомству, по-родственному. Скидка. Но не цирк же.
— Ладно, — сказала она. — Тогда в субботу к восьми утра.
— Обожаю тебя! — пропела Инга. — Ты меня спасла.
Лена положила трубку и сразу почувствовала лёгкое неприятное свербение где-то между рёбрами.
Паша, который сидел рядом на диване с ноутбуком, даже не поднял головы.
— Кто?
— Твоя Инга.
Он оторвался от экрана.
— О. Соболезную.
— Просит макияж и волосы на юбилей. И на следующий день тоже, на фотосессию.
— За деньги?
Лена скривилась.
— Сказала: «сочтёмся».
Паша сразу фыркнул.
— Лен, это плохой знак.
— Я понимаю. Но, может, нормально всё будет. Всё-таки не совсем же она...
Паша посмотрел на неё с тем выражением, с каким взрослые обычно смотрят на ребёнка, который серьёзно рассуждает, что, может, котлета, оставленная на батарее на двое суток, ещё съедобна.
* * *
В субботу Инга встретила её в гостиничном номере уже при полном боевом духе: халат, патчи под глазами, шампанское в ведёрке, на стуле — два платья, на кровати — туфли, на подоконнике — россыпь бижутерии.
— Леночка! Проходи! Только быстро, а то фотограф к одиннадцати.
Лена молча разложила кейс, кисти, спреи, заколки, утюжок, палетки. Работала она всегда сосредоточенно. Даже если внутри уже закипал суп из раздражения, руки её этого не выдавали.
Инга болтала без остановки.
— Я вообще хотела другого мастера, ну, ту девочку с телика, но у неё ценник — просто конский! Я думаю, господи, слава богу, у нас есть ты. Всё-таки родственники — это сила.
Лена в этот момент рисовала ей стрелку и потому не ответила. А хотелось.
«Сила» была в том, что Лена встала в шесть утра, отменила запись постоянной клиентки, запихнула себя в такси с двумя тяжёлыми сумками и теперь стояла над этой женщиной, которая искренне считала, что оказывает ей честь.
Работа получилась шикарная, этого у Инги не отнимешь. Лена собрала ей объёмный, но устойчивый пучок с выпущенными прядями, сделала кожу ровной и живой, глаза — выразительными, но не вульгарными, губы — мягкими, дорогими. Инга посмотрела в зеркало и ахнула так, будто лично изобрела красоту.
— Ленка, ну ты богиня! — воскликнула она. — Нет, правда, я в полном восторге.
Сфотографировалась. Сняла видео. Сняла ещё три видео. Отправила подругам. Позвонила матери. Покрутилась перед зеркалом. Потом повернулась к Лене, сияя, и с выражением человека, который сейчас совершит широкий жест, достала из пакета…
Большую молочную шоколадку с фундуком.
И бутылочку геля для душа.
— Ну, я тоже не с пустыми руками! — весело сказала она и сунула это Лене. — Держи! Спасибо за помощь!
Лена даже не сразу поняла. Стояла с невидимкой в зубах и смотрела на шоколадку так, будто это не предмет, а галлюцинация.
— Это... что? — спросила она.
— Ну маленький знак внимания! — обиделась Инга, уже слегка заранее. — Ты что так смотришь? Мы же свои.
Вот в этот момент Лена испытала то редкое состояние, когда тебя не просто обидели, а ещё и сделали вид, будто ты сама хамка, если не бросилась рыдать от благодарности.
Услуга на два с лишним часа. Выезд. Профессиональная косметика. Укладочные средства. Снятая запись. Субботнее утро. И в ответ — шоколадка. Как водителю маршрутки за то, что подвёз без сдачи.
Лена почувствовала, как у неё немеют щёки. Но годы общения с клиентами научили её держать лицо даже тогда, когда хочется перекинуть перед человеком стол.
Она медленно взяла шоколадку.
— Спасибо, — сказала очень ровно.
— Ну вот! — сразу расцвела Инга. — Я знала, что ты у нас без закидонов. Ты же понимаешь, сейчас времена такие...
Лена понимала.
Времена такие, что наглые люди окончательно поверили, будто чужой труд — это природный ресурс. Как воздух. Как дождь. Как Лена.
Инга уже чмокнула её в щёку.
— Ну всё, до завтра! В десять, как договорились. Только смотри не опоздай, у нас фотосессия за городом, тайминг плотный.
— Конечно, — сказала Лена. — Буду.
И улыбнулась.
Очень спокойно.
* * *
Дома Паша увидел шоколадку и заржал так, что чуть не подавился чаем.
— Нет. Нет, подожди. Это и есть «сочтёмся»?
Лена сидела на кухне в махровом халате, злая, как шершень, и смотрела перед собой.
— Шоколадка. И гель для душа. Не знаю, может, я должна была на радостях станцевать.
Паша хохотал уже бессовестно.
— Прости. Я не над тобой. Я над масштабом наглости.
— Я понимаю.
— И что ты будешь делать?
Лена подняла глаза.
— Спать.
Паша замолчал. Посмотрел ей в глаза. И осознал.
— Именно.
— Ленка, я в тебя только что заново влюбился.
Она впервые за вечер улыбнулась по-настоящему.
— Нет, ну а что? Я, значит, должна завтра опять встать в семь, собраться, поехать за город, сделать ей второй полный образ для фотосессии — и получить, не знаю, вафельный батончик?
— Очень вероятно.
— Вот именно.
Ночью Лена спала прекрасно. Просто удивительно прекрасно. На груди у Паши, обняв кота Бублика, который мирно урчал у неё под боком, под тёплым одеялом, в собственной кровати, без будильника на семь утра, без тяжёлого кейса у двери, без желания быть удобной.
Утром она выключила звук на телефоне.
В девять сорок пять посмотрела на экран. Три пропущенных от Инги.
В десять ноль две — ещё пять.
В десять двенадцать — сообщение: «Ты где???»
В десять пятнадцать: «Лена, это не смешно».
В десять двадцать: «Мы уже на месте, фотограф ждёт!!!»
В десять двадцать семь: «Возьми трубку немедленно!»
Лена лениво перевернулась на другой бок. Бублик, недовольный движением, уткнулся ей в плечо. За окном шёл мелкий осенний дождь. Паша лениво гладил ее по волосам сквозь сон. Жизнь была прекрасна.
Трубку она взяла только около одиннадцати.
— Да? — сказала сонным, почти нежным голосом.
Инга на том конце орала так, что можно было трубку не подносить к уху.
— ТЫ ГДЕ?!
— Дома.
— В смысле дома?! У нас фотосессия! Мы тебя ждём уже час!
Лена помолчала ровно столько, чтобы Инга успела вдохнуть для новой порции визга.
— Инга, — сказала она очень спокойно. — После вчерашнего я решила, что работать за шоколадку у меня нет ни времени, ни желания.
На том конце наступила тишина. Та самая — ошеломлённая. Когда человек вдруг понимает, что мир не обязан бесконечно терпеть его наглость.
Потом Инга выдохнула:
— Ты что, из-за этого?! Господи, ну ты и меркантильная.
— Ага. Меркантильная. А еще у меня жуткая привычка работать за деньги.
— Да как ты вообще можешь! Мы же родня!
— Тем более странно, что ты решила расплатиться со мной как с соседкой, которая подкинула тебя до работы.
— Да ты меня подставила! У меня сорван день! У меня фотограф! У меня платье! У меня муж!
— Надо же, — сказала Лена. — А у меня вчера были выезд, работа и полное ощущение, что меня держат за идиотку.
— Я всем расскажу, какая ты!
— Расскажи, — согласилась Лена. — Особенно не забудь рассказать, как ты пыталась получить два дня работы визажиста и стилиста за шоколадку, ― и, положив трубку, легла к Паше на грудь и сладко пропела: ― Ми-илый, я хочу кофе в постель и тебя.
А шоколадка оказалась, справедливости ради, вкусной. Они с удовольствием съели ее на двоих под кофе.
Автор: Ирина Илларионова
---
Мезальянс по собственному желанию
Нина готовила на кухне салат к ужину, когда в дверь настойчиво позвонили. Выжимать из бедного устройства такие трели могла только их дочь-торопыжка. Она совершенно не умела ждать, когда ей требовалось внимание здесь и сейчас. В коридор залетела запыхавшаяся и вся раскрасневшаяся. Тут же с удовольствием потянула носом:
- Над своими фирменными котлетками колдуешь? Чур, я первая на пробу. А что будет на гарнир?
- Раздевайся, чудо ты наше – улыбнулась Нина – Будут тебе и котлета, и твоё любимое картофельное пюре в придачу. Сейчас только салат заправлю и покормлю тебя.
- А я к тебе за советом, мам, – тараторила Ира с набитым ртом, - Сейчас дожую. Всё расскажу.
Нина Витальевна взъерошила дочери пушистую макушку, заправила прядь непослушных волос за ухо, подумала:
«Ведь не маленькая девочка, недавно тридцать пять лет стукнуло, была замужем, сейчас после развода воспитывает двоих детей. Когда повзрослеет, перестанет скакать как резвая козочка? Или некоторые барышни и к старости не меняются?»
Ириша между тем уселась с серьёзным видом возле чашки с дымящимся чаем. Заглянула матери в глаза. Только потом начала свой монолог:
- Я влюбилась, мама, так влюбилась, что Земля из-под ног уходит. Я не знала, что бывают такие мужчины. С ним, как за каменной стеной и в то же самое время, как в коконе тепла и нежности. Дети сразу нашли с ним общий язык. А сама я при каждой встрече таю, млею, улетаю парить на небеса.
- Что-то дифирамбов слишком много, – прервала восторженную оду Нина Витальевна – Не обожжешься ли ты потом так сильно, что раны останутся навсегда? В чём подвох, если ты пришла посоветоваться?
Ира скорбно вздохнула, отломила кусок сдобного печенья в вазочке, закатила глаза от удовольствия. Она была отчаянной сладкоежкой, в минуты стресса всегда заедала проблемы кондитерскими лакомствами. Набрав в лёгкие побольше воздуха, призналась:
- Он ребёнок по сравнению со мной, мама, ему всего двадцать восемь лет. Семь лет разницы – непреодолимая пропасть. А он замуж меня зовёт, представляешь? Хочет даже детей на себя переписать. Мой-то благоверный исчез, как с белых яблонь дым. Ни алиментов, ни ответа, ни привета. Если бы вы с папой мне не помогали, не знаю, как их и тянула бы. . .
. . . дочитать >>