Деревня в Бурятии. Канун 2005 года. Снег, мороз, за окнами жилых бараков — запах жареной картошки и дешёвого праздника. Люди закупаются, смеются, ставят ёлки. Всё как обычно. Двадцатисемилетний Василий Буштаренко тоже шагал в магазин — за очередной порцией горячительного. Никто в тот вечер не мог знать, что через несколько дней эта крошечная деревушка станет известна на всю Россию. По самым страшным причинам.
Таких сёл по стране — тысячи. Один барак, другой, покосившийся забор, разбитая дорога. Жизнь, которая идёт по кругу и никуда не торопится. Здесь и разворачивалась эта история.
Двое молодых и двое маленьких
Василий Буштаренко родился в 1977 году там же, в Бурятии. Отца лишили родительских прав — тот пил и поднимал на сына руку. Мать, судя по всему, тоже исчезла из его жизни рано. Растила парня бабушка: оформила опекунство, получала пособие, тянула из последних сил. Уберечь от улицы не смогла. Василий прогуливал школу, воровал по мелочи, попал в нехорошую компанию, потом — в уголовное дело, связанное с запрещёнными веществами.
Казалось бы, к двадцати с лишним годам — дно. Но нет. Он познакомился с восемнадцатилетней Анной Бызовой, и у них как-то сложилось. Пара жила в старом бараке, официально нигде не работала, пила вместе. Родился первый сын — Алёша. Потом второй — Руслан, которому к январю 2005 года едва исполнилось восемь месяцев. Денег катастрофически не хватало. Анна к тому моменту уже решила уйти — просто хотела отметить Новый год вместе, последний раз, и разойтись.
Не успела.
Что-то пошло не так с первых чисел января
За две недели до праздника умерла бабушка — единственный близкий человек Василия. Он ушёл в запой с новой силой. Плюс в ночь на 1 января, по данным следствия, кто-то из знакомых подогнал ему ещё кое-что помимо алкоголя — «поддержал», как водится в таких компаниях.
Первого января вечером Буштаренко пошёл в магазин за добавкой. По дороге напоролся на компанию, слово за слово — драка. Трое против одного. Голова разбита. Сотрясение. Он, пьяный, особого значения не придал — дошёл до магазина, купил технический спирт (нормальный в селе был не по карману), вернулся домой.
Уже 31 декабря Анна заметила: с мужем что-то не то. Он хватал детские игрушки и бросал их в печку. Объяснит потом на допросе — видел чертей и старуху с косой. Она перепугалась, побежала к соседям, звонила в полицию, в скорую. Праздники. Никто не приехал.
Никто.
10 января
Вот это надо читать медленно.
Утром того дня Василий подошёл к электрической плите, включил конфорку и взял на руки двухлетнего Лёшу. Прижал его руки к раскалённой спирали. Ребёнок закричал. Анна оттолкнула мужа, вырвала сына. Попыталась уйти с детьми — Василий не выпустил.
Тогда она рванула за помощью к его двоюродному брату Андрею. Они вернулись вместе — и застали то, что потом долго не могли описывать без дрожи даже в протоколах.
Лёша с уже обожжённым лицом кричал, пока отец заталкивал его в горящую печь. Анна вырвала сына. Огляделась. Руслана нигде не было.
Позже следователи установят: Василий сначала бросил в огонь восьмимесячного Руслана. Потом — Лёшу. Он был убеждён, что перед ним не его дети, а бесы.
Руслан погиб в огне. То, что нашли в печи, уже нельзя было опознать.
Чудо с чёрным названием
Анна выбежала на улицу с обгоревшим Лёшей на руках. Подбежала к соседке. Та увидела ребёнка, захлопнула дверь перед носом. Не впустила.
Мать побежала к сестре.
Лёшу забрали в районную больницу — а потом авиацией перебросили в Улан-Удэ. 90% ожогов тела. Врачи не были уверены, что мальчик доживёт до утра. Огонь сжёг горло — ребёнок не кричал, только хрипел. Пальцы на обеих руках сгорели до такой степени, что кисти пришлось ампутировать. За полгода — шесть операций по пересадке кожи. Дышал через тонкую трубку.
Когда история прогремела на всю Россию, журналисты слетелись в Бурятию. Люди со всей страны начали переводить деньги на лечение мальчика. Собрали немало.
Анна распорядилась этими деньгами по-своему. Куда они ушли — следователи так и не установили точно. На лечение сына — не поступало. Журналисты, работавшие с этой историей, были уверены в одном: мать продолжала пить. Раны у Лёши гноились, потому что за ними никто не ухаживал.
Мать уехала. Отца признали невменяемым
Когда органы опеки всё же вмешались и мальчика отправили на нормальное лечение в Москву, Анна поняла: теперь за ним присмотрят без неё. И уехала домой. В село. Когда из столицы пришло предупреждение — если не заберёте сына, отдадим в приёмную семью — она подумала и не поехала.
Так Алёша оказался у Фаины Филипповны. Женщины, которая вырастила его как родного. Которая провела рядом с ним годы больниц, операций, реабилитаций. В разных городах, в разных странах.
Василий Буштаренко тем временем прошёл психиатрическую экспертизу. Вывод: в момент трагедии был невменяемым, не отдавал отчёта в своих действиях. Уголовное дело закрыли — вместо тюрьмы он отправился в психиатрическую клинику. Через несколько лет его выписали. Сейчас живёт где-то в Бурятии.
Согласитесь, странно. Двое детей. Один мёртв. Второй — без кистей рук, с обожжёнными лёгкими. А человек, который это сделал, вышел и идёт домой.
Тот, кто победил
В 2014 году двенадцатилетний Алексей сам попросил о встрече с биологической матерью. Не она позвала — он. Психологи поддержали. Когда его спросили, простил ли он отца — того, кто своими руками пытался его убить — парень ответил спокойно. Сказал, что простил почти сразу, как разобрался в ситуации.
Без надрыва. Без пафоса. Просто — простил.
В 2021 году на телешоу «На самом деле» Алексей встретился с отцом впервые за все эти годы. Предполагалось, что Василий попросит прощения. Этого не случилось.
Анна тоже пришла на программу. Рассказала: новая семья, новый муж, ещё четверо детей. Муж потом был депортирован. Осталась одна. И снова — жалобы от учителей, снова — угроза лишения прав.
Некоторые люди не меняются. Это факт, который больно признавать.
Сегодня Алексею двадцать три. Высокий, статный. Живёт в Москве. В соцсетях — друзья, природа, обычная жизнь молодого человека. По словам Фаины Филипповны, он уже в восемнадцать помог двум людям, которые были в полном отчаянии — как и как, семья не говорит. Мечтал стать психологом.
Он мог озлобиться. Имел право. Но выбрал другое.
Говорят, внешность с ожогами отпугивает людей. Алексей как-то обмолвился, что она, наоборот, помогла найти настоящих — тех, кто видит человека, а не шрамы.
Это, пожалуй, самое важное во всей этой истории. Не про чудовищное преступление, не про равнодушных соседей и не про систему, которая не отреагировала вовремя. А про мальчика, который вышел из огня — и решил не гореть изнутри.
Как вы думаете — можно ли простить такое? И что важнее: наказать виновных или дать выжившему возможность жить дальше, не оглядываясь?