Дверь открылась раньше, чем Нина Павловна успела занести руку для второго стука. На пороге стояла девица в белом переднике, такая накрахмаленная и прямая, будто её только что достали из коробки.
- Вы по какому вопросу? - спросила она, и в голосе её было столько всего сразу: и подозрение, и скука, и едва прикрытое превосходство.
- Меня пригласили. На оглашение завещания Геннадия Аркадьевича Волошина.
Девица посмотрела на неё так, как смотрят на залетевшую в дом муху. Не со злостью даже. Просто с лёгким недоумением.
- Фамилия?
- Соколова. Нина Павловна Соколова.
Девица оглянулась куда-то за плечо, сверилась с листком, который держала в руке, и снова посмотрела на Нину Павловну. На этот раз - чуть дольше, словно пытаясь понять, что она за птица.
- Проходите. Все уже собрались.
Это «уже» было произнесено с особым нажимом, который не нуждался в пояснениях. Нина Павловна опоздала на одиннадцать минут. Она и сама знала. Автобус встал на Советской из-за какой-то пробки, и пришлось идти пешком квартала четыре по мокрому тротуару. Правый ботинок подтекал - совсем чуть-чуть, почти незаметно, но она чувствовала, как влага постепенно добирается до носка.
В прихожей пахло дорогими духами и чем-то ещё - то ли кожей дорогой мебели, то ли самим воздухом больших денег. Нина Павловна не умела бы описать этот запах словами, но узнала его сразу, как узнают запах чужого дома. Она сняла пальто. Вешалка в прихожей была длинная, красного дерева с бронзовыми крючками, и чужие пальто висели на ней тесно и дорого: норковая шуба, кашемировое пальто цвета топлёного молока, мужской плащ с широкими лацканами. Нина Павловна повесила своё коричневое пальто с краю и сразу же увидела, как оно выглядит рядом с этими вещами. Выглядело оно честно. Ничего больше.
Горничная - или кто она там была - повела её по коридору. Паркет под ногами был таким натёртым, что отражал потолок. Нина Павловна шла осторожно, боясь поскользнуться. Влажный носок неприятно холодил, и она старалась не думать об этом.
Гостиная оказалась большой, с высокими потолками и окнами в сад. Сад за окном был мокрым и серым - конец октября, листья слипались на газоне в бурые пятна. Посреди комнаты стоял длинный стол, вокруг которого сидели люди. Нина Павловна насчитала их семь человек. Сбоку от стола, на отдельном стуле, сидел немолодой мужчина в строгом костюме с папкой на коленях. Нотариус, догадалась она.
Люди обернулись, когда она вошла.
- А, ещё одна! - произнёс кто-то.
Голос принадлежал мужчине лет пятидесяти с сытым лицом и тем особым выражением человека, который привык считать своё мнение важным. Это был, как она потом узнала, Константин Волошин, племянник Геннадия Аркадьевича. Он смотрел на неё без особого интереса, как смотрят на что-то, что появилось некстати.
- Присаживайтесь, - сказал нотариус и кивнул на свободный стул в конце стола.
Стул стоял чуть поодаль от остальных. Нина Павловна не знала, случайно это или нет, но деваться было некуда. Она прошла через всю комнату, чувствуя на себе взгляды, и села.
За столом сидели: Константин, рядом с ним женщина, похожая на него лицом, только моложе и с крашеными волосами цвета меди, это была его сестра Алина. Дальше - высокий худой юноша с телефоном в руках, которого никому не представляли. Пожилая дама в чёрном платье с жемчугом на шее, очень прямая и очень тихая - двоюродная сестра Геннадия Аркадьевича, Раиса Сергеевна. Ещё двое мужчин примерно одного возраста, лет по сорок, очевидно братья, потому что лица у них были одинаково квадратные и одинаково настороженные.
Нина Павловна сложила руки на коленях.
Платье на ней было синее, плотное, из той ткани, что не мнётся и не блестит. Она его надела сознательно. Думала - приличное. Теперь чувствовала, что синева его какая-то старомодная, и воротничок, который она считала скромным, вдруг показался ей слишком торжественным. Она провела пальцами по краю манжета. Ткань была чуть вытерта у пуговицы. Совсем немного. Но она почувствовала это сразу.
- Ну что ж, - произнёс нотариус, открывая папку. - Раз все собрались, можем начинать. Меня зовут Павел Степанович Уваров, я нотариус, ведущий дело Геннадия Аркадьевича Волошина. Прежде всего хочу уточнить: завещание было составлено по всем требованиям закона и заверено надлежащим образом. Оспорить его можно только через суд, если на то найдутся основания. Прошу учесть это.
Константин шевельнулся на стуле.
- Уваров, давайте без предисловий. Мы все взрослые люди.
- Как вам угодно.
Пока нотариус раскладывал бумаги, Алина вполголоса, но достаточно громко, чтобы слышала Нина Павловна, сказала что-то на ухо брату. Тот коротко хохотнул.
Нина Павловна смотрела на стол. На столе стояла вазочка с конфетами в золотых обёртках и бокалы с водой. Вода в бокалах была с газом - видны были пузырьки. Она подумала, что Геннадий Аркадьевич никогда не пил газированную воду. Говорил, что от неё першит в горле.
Она поняла, что думает о нём уже в прошедшем времени, и где-то под рёбрами сделалось тяжело.
Он попросил её прийти сам. Не через адвоката, не через записку. Сам, за три недели до того, как всё стало ясно, позвал её к кровати и сказал: «Нина Павловна, вы должны приехать на оглашение. Обещайте мне». Она обещала. И вот она здесь, в мокром носке и старомодном синем платье, и Константин Волошин смотрит в её сторону так, будто она случайно перепутала адрес.
- Итак, - начал нотариус, и голос его стал чуть торжественнее. - Завещание Волошина Геннадия Аркадьевича, составленное двадцать второго августа текущего года...
Нина Павловна не слушала первую часть. Она смотрела на сад за окном. Там стояло дерево, большая старая яблоня, и последние листья на ней держались упрямо, хотя всё остальное уже давно облетело. Она помнила, как в сентябре, когда ещё можно было открывать окно, Геннадий Аркадьевич смотрел на эту яблоню и говорил: «Видите, Нина Павловна? Упрямая. Вся в меня».
Она тогда улыбнулась и не ответила. Не надо было отвечать. Он просто хотел, чтобы кто-то был рядом и слушал.
- ...квартира на Садовой улице...
- Наконец-то, - пробормотал один из квадратных братьев.
- ...переходит в собственность Волошина Константина Игоревича при условии...
Дальше шли условия. Нотариус читал их ровным голосом, не выделяя интонацией ничего особенного. Квартира на Садовой. Доля в предприятии «Балтимор-Строй» - Нина Павловна не знала, что это такое. Счёт в банке «Народный кредит». Дача в Рощино. Автомобиль немецкой марки. Картины.
Наследники слушали, и на их лицах происходило то, что всегда происходит, когда делят чужое: напряжение под маской спокойствия, быстрые взгляды на соседа, подсчёт в уме.
Нина Павловна слушала вполуха. Она не ждала ничего. Точнее - не позволяла себе ждать. Это было правильно. Она пришла, потому что обещала. Этого достаточно.
- ...а также, - нотариус сделал паузу, и что-то в этой паузе изменило атмосферу в комнате, - особым пунктом завещания Геннадий Аркадьевич Волошин выделяет следующее.
Он поднял взгляд от бумаги и посмотрел на Нину Павловну.
Она почувствовала этот взгляд физически, как прикосновение.
- Особым распоряжением завещатель оставляет Соколовой Нине Павловне, одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения, бывшей сиделке...
- Чего? - Алина произнесла это достаточно тихо, но в комнате стало так тихо, что слова прозвучали отчётливо.
- ...настоящий дом, включая земельный участок, все предметы обстановки, личную библиотеку, а также депозитный счёт в банке «Гранит» на сумму...
Нотариус назвал сумму.
Нина Павловна не сразу поняла, что это много. Она просто сидела и смотрела на него. Потом цифра дошла до неё по-настоящему, и что-то внутри у неё остановилось, а потом снова пошло. Как часы, которые на секунду замерли и снова пошли.
- Это что такое? - Константин встал. Он встал не резко, а медленно, с достоинством человека, который ещё не утратил самообладания, но уже близко к этому.
- Это завещание, - сказал нотариус.
- Я понимаю, что это завещание. Я спрашиваю, что это значит. Дядя оставил дом... этой женщине?
Слово «этой» он произнёс особым образом. Не грубо. Просто с той интонацией, которая хуже грубости, потому что в ней нет даже злости, только безмерное удивление от того, что предмет, который полагалось бы убрать с дороги, вдруг оказался на переднем плане.
Нина Павловна смотрела на свои руки.
Руки у неё были рабочие, немолодые. На правом указательном пальце давно зажил, но остался тонкий шрам от ножа - давняя история, ещё с того времени, когда она работала в больничной столовой, до всякой сиделки. Она часто смотрела на этот шрам, когда нужно было собраться с духом. Что-то в нём было правильное. Настоящее.
- Прошу успокоиться, - сказал нотариус ровно. - Завещание составлено в полном соответствии...
- Он был болен! - это уже Алина, и голос у неё был другой: высокий, с надтреснутостью. - Он принимал лекарства, он не мог отдавать себе отчёт...
- Геннадий Аркадьевич был признан дееспособным на момент составления завещания. Это зафиксировано медицинским заключением, которое прилагается к делу.
- Какой-то «Гранит», какой-то счёт... - Константин говорил уже не нотариусу, а сестре, но достаточно громко. - Она его обработала. Они всегда так делают, эти сиделки. Втираются в доверие, начинают шептать на ухо...
Нина Павловна подняла взгляд.
Она посмотрела на Константина. Он стоял у стола, большой, хорошо одетый, растерянный под маской возмущения. Она смотрела на него, и что-то в ней было очень тихим в эту секунду. Не холодным. Просто тихим.
Она вспомнила, как в мае, когда Геннадию Аркадьевичу стало совсем худо и врач сказал, что нужно срочно корректировать схему приёма «Диатрона», она три ночи почти не спала, потому что нельзя было оставить его одного. Она дремала на кресле у его кровати, и просыпалась от каждого шороха, и приносила воду, и разговаривала с ним в четыре утра о всяком. О его первой жене, которую он любил и которую потерял рано. О его молодости в Ленинграде, о том, как он однажды видел Товстоногова в буфете и не решился подойти. О коте Маркизе, который умер за два года до того, как нанять её, но которого он поминал часто и с нежностью.
Ни один из этих людей не приехал ни разу за три месяца.
Ни разу.
Она это знала точно, потому что каждый приход отмечался в журнале, который вёл он сам, своей рукой. Это была его причуда. Он говорил: «Я хочу знать, кто был со мной».
- ...я требую независимой экспертизы! - говорил Константин.
- Это ваше право, - отвечал нотариус. - Вы можете обратиться в суд.
Нина Павловна встала.
Она не планировала вставать. Просто встала, потому что сидеть больше было нельзя. Колени её были твёрдыми. Это удивило её саму.
- Можно? - сказала она нотариусу.
Он посмотрел на неё и кивнул.
- Вы говорите - «втираются в доверие», - сказала она Константину. Голос её был ровным, может быть, чуть тише обычного, но ровным. - Геннадий Аркадьевич просыпался по ночам. Не потому что ему было плохо. Он просто боялся темноты. Он сам мне сказал об этом. Ему было восемьдесят лет, и он боялся темноты, и ему было стыдно это признавать, и он сказал мне, потому что мне говорить не стыдно. Я не его дочь и не его племянница. Я просто человек рядом.
В комнате была тишина.
- Когда последний раз вы были здесь, в этом доме? - спросила она.
Никто не ответил.
- Он спрашивал о вас, - сказала она. Это была правда, хотя и не вся правда. Он спрашивал, но не с тоской ожидания, а скорее с той усталостью человека, который уже не надеется, но по привычке ещё интересуется. - Каждый раз, когда я приходила, он спрашивал, нет ли новостей. Я говорила, что нет. Он кивал и больше не спрашивал до следующего раза.
Алина смотрела куда-то мимо неё.
- Это не даёт вам права на его имущество, - сказал один из квадратных братьев. Голос у него был деловым, почти безразличным. - Это работа. Вам платили.
- Платили, - согласилась Нина Павловна. - Всё верно. И я делала свою работу. А вот что вы делали, это уже ваш вопрос, не мой.
Она снова села. Не потому что ей стало неловко. Просто больше не надо было стоять.
Нотариус продолжил. Был ещё какой-то фонд, какие-то бумаги, какая-то мелочь по мелким родственникам. Нина Павловна слушала, но уже немного отстранённо, как слушают шум дождя за окном.
Она думала о письме.
Нотариус сообщил о нём в самом конце, когда с перечнем было покончено.
- Кроме того, завещатель оставил личное письмо, адресованное Соколовой Нине Павловне. Письмо запечатано. Я передам его вам после окончания процедуры.
Константин дёрнулся, но сдержался.
Когда всё закончилось и нотариус закрыл папку, наследники не торопились уходить. Они стояли небольшими группами и переговаривались, поглядывая на Нину Павловну, как люди, которые только что проиграли и ещё не придумали, как с этим жить. Алина достала телефон. Один из братьев отошёл к окну и стал смотреть в сад.
Нотариус подошёл к Нине Павловне и протянул ей конверт.
- Вот. Геннадий Аркадьевич просил передать лично.
Конверт был плотным, бумажным, с аккуратно заклеенным краем. На нём было написано просто: «Нине Павловне».
Почерк она узнала сразу. Немного дрожащий, но разборчивый, с теми характерными завитками на заглавных буквах, которые бывают у людей, учившихся писать ещё по старой школьной прописи.
- Спасибо, - сказала она нотариусу.
- Мне нужно будет с вами встретиться по вопросам оформления. В следующий вторник вам будет удобно?
- Да, - сказала она. - Удобно.
Она убрала конверт в сумку. Сумка была из искусственной кожи, уже немного облезлая на углу, и она это почувствовала, когда защёлкивала замок. Но убрала письмо туда бережно, как убирают то, что хотят сохранить.
Горничная стояла у двери, ожидая, когда гости начнут расходиться. Нина Павловна медлила.
Она не знала, почему медлит. Может быть, просто не хотела выходить под дождь. Может быть, хотела ещё раз посмотреть на эту комнату. На высокие потолки с лепниной. На полки с книгами вдоль одной стены. Она знала эти книги. Она видела их много раз, когда убирала пыль в библиотеке, потому что Геннадий Аркадьевич не давал нанять уборщицу в эту комнату. Говорил, что уборщица расставит книги не так. Нина Павловна расставляла их точно так, как они стояли. Он проверял, смеясь, и ни разу не нашёл ничего неправильного.
- Вы не уходите? - спросил Константин. Он подошёл к ней, и теперь стоял близко, и голос у него был уже другим. Не злым. Просто усталым.
- Ухожу, - сказала она.
- Послушайте, - он понизил голос, - мы понимаем, что вы ухаживали за ним. Это ценно. Но это был наш дом. Он рос здесь. Наш отец построил этот дом.
- Знаю, - сказала Нина Павловна. - Он рассказывал.
- Тогда вы должны понять...
- Геннадий Аркадьевич всё решил сам, - сказала она просто. - Он имел на это право. И я не буду с вами это обсуждать, Константин Игоревич. Не сегодня.
Она поднялась, взяла сумку и подошла к горничной за пальто.
Пальто было холодным, но она накинула его на плечи и вышла на улицу.
Дождь к тому времени немного утих, превратившись в мелкую морось. Нина Павловна дошла до скамейки у ворот, той деревянной скамейки под облетевшей берёзой, на которой она иногда сидела, ожидая такси, когда задерживалась допоздна. Села и достала конверт.
Руки у неё были спокойными. Это тоже удивило её. Она ожидала, что будут дрожать.
Письмо было длинным, написанным на двух листах мелким, но разборчивым почерком. Она читала медленно, потому что хотела не пропустить ничего.
«Нина Павловна, - начиналось оно, - я пишу вам заранее, пока голова ещё работает как нужно, потому что боюсь, что потом не смогу. Вы знаете меня достаточно, чтобы понять: я не привык объяснять свои решения. Но вам я объясню, потому что вы заслуживаете понять, а не просто получить.
Я прожил долгую жизнь. Не всегда хорошую жизнь, если говорить честно. Я бывал жёстким человеком. Я думал, что деньги дают право не объяснять. Наверное, это правда, но это нехорошее право. Я пользовался им слишком долго.
Мои родственники. Я не буду говорить о них плохо, это не моё дело. Скажу только, что они приходили, когда им было что взять. Это не упрёк. Это наблюдение. Я сам такого вырастил, потому что давал, не требуя присутствия. Это моя ошибка.
Вы пришли работать. Вы пришли не за любовью и не за наследством. Вы пришли делать своё дело. И делали его честно. Это я видел каждый день. Вы никогда не притворялись, что вам интересно то, что вам неинтересно. Но когда вам было интересно, это было настоящим. Разговор о Товстоногове - помните? Вы сказали, что видели его спектакль в семьдесят восьмом, когда были в Ленинграде с мужем. И заплакали, вспоминая. Не потому что хотели произвести на меня впечатление. Просто вспомнили.
Вот этого мне не хватало всю жизнь. Просто человека, который плачет по-настоящему.
Дом я оставляю вам. Не потому что хочу наказать кого-то другого. Просто потому что в этом доме должен жить человек, который понимает, что такое настоящее. Вы понимаете.
Насчёт Маркиза: у соседки Зинаиды Федосовны живёт его брат, кот Тихон. Белый, с рыжим ухом. Если хотите, она отдаст. Она и сама намекала.
Делайте с домом что хотите. Живите или продайте. Это ваше.
Только одна просьба: яблоню не трогайте.
Г.В.»
Нина Павловна дочитала и сложила листки обратно. Очень аккуратно, по прежним сгибам.
Она сидела на скамейке и смотрела на ворота. Морось оседала на пальто мелкими каплями. Где-то на ветке чирикала синица, деловито и коротко.
Она вспомнила тот разговор о Товстоногове. Это было в августе, поздно вечером. Геннадий Аркадьевич не мог уснуть, и они говорили просто так, обо всём. Она рассказала о спектакле, и правда, что-то её тогда накрыло, она и не ожидала. Просто вспомнилось сразу всё, и муж, и Ленинград, и то, как они шли после спектакля по набережной, и было холодно, и хорошо. Муж умер давно, двадцать лет уже, и она привыкла без него, но иногда вот так.
Геннадий Аркадьевич тогда ничего не сказал. Просто положил руку на её руку. Ненадолго. Этого было достаточно.
Она убрала письмо в сумку, встала и посмотрела на дом.
Дом был большой, тёмно-красного кирпича, с высоким крыльцом и двумя окнами по бокам от двери, похожими на внимательные глаза. Сад вокруг него был запущен, но не безнадёжно. Яблоня стояла справа, старая и кривоватая, и несколько последних листьев на ней держались упрямо.
Нина Павловна подумала о правом ботинке, который снова начал подтекать на мокром тротуаре. Подумала о своей квартире на пятом этаже в доме без лифта, и о соседе сверху, который ходил по ночам, и о кошке Люсе, которую придётся, наверное, перевозить.
Потом подумала о Тихоне. Белом, с рыжим ухом.
Она развернулась и пошла обратно к крыльцу.
Горничная открыла дверь с удивлённым лицом.
- Вы что-то забыли?
- Нет, - сказала Нина Павловна. - Я ничего не забыла. Мне нужно поговорить с теми, кто ещё внутри.
Горничная посторонилась.
В гостиной оставалось ещё четверо. Константин, Алина, и оба брата. Они переговаривались приглушёнными голосами, и когда вошла Нина Павловна, замолчали.
- Я хочу сказать вам кое-что, - произнесла она, и голос её был ровным, совершенно ровным, без нажима и без извинений. - Я понимаю, что это трудно. Я не ваш враг. Я не хотела, чтобы так вышло. Но вышло так. Геннадий Аркадьевич принял это решение, и это его воля.
- Вы собираетесь здесь жить? - спросила Алина. В голосе её не было ничего особенного, просто вопрос.
- Я ещё не решила, - честно ответила Нина Павловна.
- А если мы предложим выкупить? - осторожно начал один из братьев.
- Если предложите, я подумаю. Но сейчас, сегодня, я прошу вас дать мне время.
Константин посмотрел на неё долго. Потом что-то в его лице сдвинулось, самую малость, и он кивнул.
- Хорошо, - сказал он.
Это слово далось ему с трудом, она слышала это. Но оно было сказано.
- Я позвоню нотариусу, - сказала Нина Павловна. - Мы всё оформим как полагается. Если хотите, чтобы я дала ответ о продаже до конца года, я постараюсь.
Она взяла своё пальто, застегнула все пуговицы и вышла.
На улице она остановилась у калитки и достала телефон. Надо было вызвать такси. Ехать на автобусе с мокрым носком и этим всем в голове она не могла.
Пока ждала, она снова смотрела на яблоню.
Упрямая, думала она. Вся в него.
Внутри у неё не было ни радости, ни торжества. Было что-то другое, чему она не сразу нашла слово. Что-то похожее на усталость, но не ту усталость, от которой хочется лечь, а ту, которая бывает после долгой и честной работы. Когда всё сделано, и сделано правильно, и теперь можно просто стоять и дышать.
Она думала о письме. О том, что он написал «делайте что хотите», а потом попросил не трогать яблоню.
Это было так похоже на него. Широкий жест - и одна маленькая, настоящая просьба.
Она не тронет яблоню.
Такси пришло через семь минут. Водитель был молодой, с музыкой в наушнике в одном ухе.
- Куда едем?
Нина Павловна назвала адрес. Свой, старый, на пятом этаже без лифта. Ей надо было домой, к Люсе, к привычным стенам. Подумать.
Машина тронулась. За окном потянулись мокрые улицы, жёлтые фонари, прохожие с зонтами.
Нина Павловна прикрыла глаза.
Она подумала, что завтра надо будет позвонить Зинаиде Федосовне. Насчёт Тихона.
И нотариусу на следующей неделе.
И, наверное, дочери. Та живёт в Новосибирске и позвонит сама, когда узнает, но лучше сказать первой.
Столько всего.
Она открыла глаза и посмотрела в окно. Дождь снова усилился. На стекле дрожали дорожки воды, и огни фонарей расплывались сквозь них, красиво и немного грустно.
Где-то в сумке лежал конверт с письмом, и в нём была одна просьба, которую она уже твёрдо решила выполнить.
Всё остальное было ещё впереди, и она не знала, что с ним делать, но это было её «всё остальное». Впервые за очень долгое время.
Это было странно и тяжело, и она не была готова называть это счастьем.
Но это было настоящим. Вот это она знала точно.
***
Неделю спустя Нина Павловна снова подъехала к дому. На этот раз днём, при слабом ноябрьском солнце, которое грело почти ничего, но было.
С ней не было никого. Нотариус передал ключи заранее, почтой, в плотном конверте, и она два дня не решалась их открыть. Просто держала конверт на кухонном столе рядом с сахарницей, пила свой чай по утрам и смотрела на него.
Потом открыла.
Ключей было три: большой, тяжёлый, от входной двери, и два поменьше. Она повесила их на крючок у своей двери. Они выглядели несколько чужеродно рядом с её собственными ключами, потёртыми и знакомыми.
Теперь она стояла перед калиткой и искала нужный ключ в связке.
Замок щёлкнул легко, и она вошла.
В саду было тихо. Пахло мокрой землёй и чем-то смолистым от старой ели у забора. Дорожка из плитки вела от калитки к крыльцу, и плитки кое-где просели, надо будет поправить по весне. Она отметила это машинально, как отмечают дело, которое стоит в списке.
На крыльце она остановилась и посмотрела на сад. Яблоня стояла там же, и листьев на ней теперь не было совсем, только ветки, кривые и тёмные. Она выглядела старой и нисколько не жалкой.
Нина Павловна достала ключ и открыла дверь.
Дом встретил её запахом пустоты, немного пыли и чего-то ещё, что она не сразу опознала. Потом поняла: лекарства. Тот особый запах, который поселяется в комнате больного человека и потом долго не уходит, даже когда всё проветрено. Она хорошо знала этот запах. Он не пугал её.
В прихожей было холодновато, центральное отопление, наверное, убавили. Она прошла по коридору в гостиную.
Всё было как при нём. Стулья вокруг стола, но уже без конфет в золотых обёртках и без бокалов с газированной водой. Вазочка стояла пустая. Книги на полках стояли так, как она их расставляла. Она подошла и провела пальцем по корешку одного из томов. Слой пыли был тонким, почти незаметным. Прошло всего ничего.
Она дошла до его кресла у окна. Большое кожаное кресло, немного продавленное там, где он сидел. Она помнила его в этом кресле: и летом, когда он читал с очками на носу, и в сентябре, когда смотрел в сад и говорил об яблоне. Она не садилась в это кресло. Просто стояла рядом.
За окном сад был серым и тихим.
Она простояла так несколько минут, потом пошла в остальные комнаты.
Кабинет с письменным столом. Спальня с аккуратно застеленной кроватью, которую застилала она сама в последний раз, больше трёх недель назад, и с тех пор никто не трогал. Кухня, большая и оснащённая лучше, чем всё, к чему она привыкла: здесь было два вида плит, и особый холодильник без шума, и мойка с таким удобным краном, что каждый раз радовала. Она часто готовила ему на этой кухне. Простое, что он просил: гречневую кашу, щи, иногда пирожки, хотя пирожки давались ей не всегда хорошо.
Он ел плохо к концу. Но всегда говорил «спасибо». Всегда.
В маленькой комнате, которую он называл «для гостей», хотя гости там, кажется, не бывали никогда, стояло пианино. Нина Павловна открыла крышку и тронула одну клавишу. Звук был немного расстроен, но живой. Она не умела играть, но звук ей понравился. Пусть стоит.
Она вернулась в гостиную и остановилась посреди комнаты.
Дом был большим для одного человека. Это она понимала. Пять комнат, сад, гараж, который она ещё не видела. Слишком много для неё одной с кошкой Люсей и, возможно, с котом Тихоном.
Но сейчас она не думала об этом.
Она думала о том, что утром позвонила дочь. Они разговаривали долго, почти час, и дочь сначала молчала потрясённо, а потом стала говорить о продаже, о деньгах, о том, что мама заслуженно, мамочка, ты так работала. Нина Павловна слушала и говорила «да» и «не знаю» и «я подумаю». Дочь в конце сказала, что приедет. Это было хорошо.
Она стояла посреди гостиной в пустом доме и не чувствовала ни торжества, ни особой радости. Чувствовала что-то другое. Тяжесть, но не неприятную. Как рюкзак с настоящей ношей, когда несёшь что-то важное и знаешь об этом.
На стене над камином висел портрет. Небольшой, в простой раме. Женщина лет сорока, с тёмными волосами и серьёзным взглядом. Нина Павловна знала, кто это. Первая жена Геннадия Аркадьевича, Ирина. Он говорил о ней редко, но когда говорил, голос его менялся.
Портрет она трогать не стала.
Она подошла к окну и снова посмотрела в сад. Яблоня.
Весной она распустится, подумала Нина Павловна. Может, даже даст яблоки, если лето будет тёплым. Она не знает, что делать с яблоками. Варенье, наверное. Или просто так, есть прямо с дерева.
Она сделала обещание этому дереву. Точнее, тому, кто его любил.
Нина Павловна застегнула пальто. Надо было ехать домой, забрать Люсю, и позвонить Зинаиде Федосовне. И договориться с нотариусом о следующих шагах. И сказать дочери, что она пока не продаёт.
Пока.
Она вышла из дома и заперла дверь. Ключ повернулся легко.
На улице было холодно, но не резко. Тот ноябрьский холод, который напоминает, что зима уже рядом, но не давит. Нина Павловна спустилась с крыльца и пошла по дорожке к калитке. У яблони она на секунду остановилась.
Кора на стволе была тёмная, с трещинами, как и полагается старому дереву. Она прикоснулась к ней ладонью. Кора была шершавой и холодной.
Она убрала руку.
Пошла дальше.
За калиткой её ждал город, привычный и немного равнодушный, с трамваями и прохожими и всей своей обычной жизнью. Нина Павловна шла по тротуару и думала: вот она идёт. Та же, что вошла в этот дом три месяца назад со своей сумкой и сменной обувью. Та же и не та же.
Что-то изменилось, но она ещё не знала, что именно и как с этим жить.
Она знала только, что обещание выполнено. И что яблоня останется.
И что завтра надо купить нормальные ботинки, потому что правый подтекает уже второй месяц, а это никуда не годится.
Это была правильная, земная, человеческая мысль, и она чуть улыбнулась ей.
Просто шла. Просто дышала. Просто жила.