28 мая 1905 г.
На требование японцев сдаться старый броненосец ответил огнем последней пушки. Момент абсолютной верности флагу перед лицом неминуемой смерти.
Пар над шканцами висел такой густой и липкий, что казалось, его можно резать зазубренным тесаком. «Ушаков» полз по маслянистой воде, тяжело заваливаясь на правый бок, словно сонный калека, волочащий перебитую ногу. Из пробитых паропроводов вырывался не свист даже, а какой-то утробный, старушечий хрип.
Командир Владимир Миклуха, с лицом серым и неподвижным, как невыпеченный хлеб, стоял на мостике. На его кителе не хватало половины пуговиц, а в бороде запуталась какая-то мокрая ветошь. Рядом вестовой, пуская изо рта розовые пузыри, методично пытался оттереть пятно мазута с медного нагеля. Получалось плохо – мазут только размазывался, превращаясь в жирную черную кляксу, похожую на дохлую каракатицу.
– Ваше превосходительство, японцы сигналят… – прошамкал сигнальщик, у которого вместо левого глаза было влажное месиво, прикрытое грязным платком. – Просят, стало быть, милости. Спускать, говорят, надо.
Миклуха-Маклай посмотрел на горизонт, где в мареве маячили чистые, аккуратные силуэты «Ивате» и «Якумо». Они казались игрушечными, вырезанными из жести. Оттуда пахло не гарью и кишками, а, должно быть, хорошим табаком и морской солью.
– Милости? – голос командира прозвучал сухо, со скрипом, будто провернули несмазанную лебедку. – Гляди, Петька, сапог-то у тебя худой. Носок видать.
Внизу, в казематах, было еще теснее. Там, в полумраке, перемешанном с угольной пылью, копошились существа, лишь отдаленно напоминавшие матросов. Один, с оторванным ухом, пытался накормить застрявшую в углу кошку куском промасленной ветоши. Кошка шипела и царапала железо. Пахло мочой, пороховым дымом и тухлой солониной.
Японский флажный сигнал – яркий, нелепый в этом сером гнилом мире – требовал сдачи. «Предлагаем сдаться. Передайте ответ».
Миклуха-Маклай почесал небритую щеку. Палец наткнулся на глубокий порез, из которого тут же потекла черная, густая сукровица.
– Помирать, Петька, это ведь как в нужнике запереться, – негромко произнес он, глядя на тонущий в тумане горизонт. – Темно, воняет, а выйти недосуг.
Он обернулся к орудийной башне, которая застряла, заклиненная осколком, и теперь смотрела в небо, как слепой старик.
– Стрельни, что ли, Савельич… – крикнул он куда-то в чрево броненосца. – А то неловко как-то. Гости ждут.
Из люка высунулась рука, обваренная паром, с облезшей кожей, похожей на лохмотья мокрой бумаги. Рука судорожно дернула шнур. Последняя пушка, единственная, что еще не захлебнулась собственной кровью, гавкнула коротко и надсадно. Снаряд ушел в молоко, в серую кашу тумана, не долетев до японцев и половины пути.
В ту же секунду горизонт вспыхнул. «Ивате» ответил брезгливо и точно.
«Ушаков» содрогнулся. Где-то внизу, в машинном отделении, кто-то запел тонким, дребезжащим голосом «Боже, Царя храни», но тут же захлебнулся хлынувшей водой. Командир Миклуха-Маклай медленно осел на палубу, чувствуя, как под ним расползается теплое и липкое. Он увидел, как мимо проплывает оторванная голова сигнальщика – платок с глаза сполз, и мертвый зрачок удивленно рассматривал небо.
Броненосец переворачивался медленно, с достоинством старой кухонной лохани. Вода заглатывала его жадно, с чавканьем и чмоканьем. Над поверхностью еще секунду маячил рваный Андреевский флаг, серый от копоти, похожий на кухонную тряпку, пока и он не скрылся в мутной, равнодушной пучине, оставив после себя лишь несколько масляных пятен и плавающую фуражку с чьим-то выбитым зубом внутри.
Бонус: картинки с девушками
Приглашаем подписаться на канал! Всегда интересные рассказы на Дзене!