Вечером, когда придворные расходились, Радмилла оставалась наедине со своим отражением в огромном серебряном зеркале.
Однажды она подошла ближе — и вскрикнула от ужаса.
Из глубины стекла на неё смотрела женщина в великолепной короне.
Но вместо глаз у неё была гладкая, ровная кожа.
Отражение было без взгляда. Без души.
Словно зеркало отказывалось показывать то, чего больше не существовало.
На ежегодном Зимнем балу шут по имени Риктус, всегда слишком дерзкий, подошёл к королеве.
Пока пары кружились в предсказуемом вальсе, он наклонился к её уху.
Его колокольчики не звенели — они глухо стучали.
— Ваше Величество… вы безупречны, — прошептал он. — Но безупречность — это маска. А под ней пусто.
Вы давно не живёте. Вы просто удобны. Вы — образ, который всем нравится.
Но вас в нём нет.
Слова ударили сильнее стали.
В тот же миг по зеркальной стене зала прошла тонкая трещина.
Радмилла почувствовала, как внутри неё что-то надломилось.
Она убежала в свои покои.
И впервые за много лет её идеальное лицо исказилось.
Слёзы были горькими. Настоящими.
Они жгли.
— Я же всё делала правильно… — прошептала она. — Почему мне так пусто?
И вдруг поняла.
Она предала ту живую девочку, которой была когда-то —ради холодного одобрения других.
Движимая странным, почти болезненным импульсом, Радмилла отправилась в заброшенное крыло замка.
Туда, куда давно никто не заходил.
Пыль. Паутина. Тишина.
Она перебирала старые сундуки, отбрасывая тяжёлые мантии,
пока не нашла маленький ларец, обитый потёртой кожей.
Руки дрожали, когда она открывала его.
Внутри — письма. Дневник.
Живые строки.
Стихи о штормах.
Зарисовки странных существ.
Безумные мечты о побеге за пределы Аэтерны.
Это была другая Радмилла.
Смелая. Неловкая. Ошибающаяся. Живая.
Она читала — и сердце, давно скованное льдом, начало болеть.
В одном из писем она нашла слова, написанные себе в день коронации:
— Не дай им стереть твои шрамы. В них твоя сила.
Не меняй свой смех на их вежливое молчание.
Радмилла прижала письмо к груди.
Вспомнила, как бегала босиком по росе.
Как пела во весь голос.
Как жила — не оглядываясь.
И вдруг всё, чем она так гордилась,
показалось ей не силой… а цепями.
Она вернулась к зеркалу.
Теперь — не отвернулась.
Смотрела прямо.
И вдруг — из пустоты начали проявляться глаза.
Её настоящие глаза.
С болью. Но живые.
В глубине отражения появилась ещё одна она —
растрёпанная, дерзкая, настоящая.
— Вернись, — прошептала она.
С криком Радмилла схватила тяжёлый подсвечник и ударила по зеркалу.
Стекло разлетелось на тысячи осколков.
В каждом — кусочек правды.
Она сорвала с головы корону
и бросила её на пол.
Звон был жалким. Почти унизительным.
Утром двери тронного зала распахнулись.
Придворные замерли.
Но вошла не та, кого они ждали.
Не идеальная. Не удобная.
Живая.
Волосы свободно падали на плечи.
На ней было простое платье.
Лицо не скрывало ни усталости, ни возраста.
Она прошла мимо трона.
Не остановилась.
И вышла к людям.
Выбирая впервые за долгое время
быть не символом —а собой.