Бахус на престоле.
Как царь-реформатор сжёг старую веру в винных парах.
Немецкая слобода, 1689 год.
1689 год. Немецкая слобода — Кукуй. Для семнадцатилетнего Петра Алексеевича это место - свобода.
Пётр не любил Москву. Москва пахла кровью Нарышкиных, которую не отмыли с кремлёвских ступеней в 1682 году.
Ему было десять, когда стрельцы насадили на пики его дядей и деда. Он помнил это. Он никогда не забывал.
В Немецкой слободе всё было иначе. Здесь пахло табаком, жареной колбасой и свободой. Здесь не было бояр, которые шептались за спиной.
Здесь были Франц Лефорт — швейцарец, ставший ему вторым отцом; Патрик Гордон — шотландец с седой бородой, который научил его стратегии; и Андрей Виниус — голландец, показавший ему чертежи кораблей.
Здесь, за кувшином рейнского вина, родилась идея.
— Франц, — сказал Пётр, прищурив свои глаза.
— У вас в Европе есть карнавалы. Вы смеётесь над папой римским, над епископами, над всей этой... мутью.
— Есть, — улыбнулся Лефорт, поправляя кружевные манжеты.
— Мы называем это «освобождением духа».
— А у нас — нельзя, — Пётр стукнул кулаком по столу. Кружки подпрыгнули. — У нас попы говорят: «Это грех».
А бояре: «Не принято». А я хочу. Я хочу смеяться. Я хочу, чтобы они тоже смеялись. А если не хотят — заставлю.
Лефорт посмотрел на Гордона. Гордон кивнул.
— Ты царь, — сказал Лефорт. — Ты можешь всё.
— Тогда слушайте, — Пётр наклонился вперёд. Глаза его горели.
— Я создам свой собор. Не тот, где попы бормочут на славянском. А где мы будем пить и славить Бахуса.
Где шут будет патриархом, а пьяница — кардиналом. Где вместо «Верую» мы будем говорить «Пию».
Он помолчал. Улыбнулся.
— Назову его Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор.
Лефорт расхохотался. Гордон утёр слёзы.
А где-то в Кремле, в патриарших покоях, икона Богородицы покрылась холодным потом. Или это просто свеча накапала?
Устав, от которого плакал Ключевский.
В 1691 году Пётр сел за стол с пером в руке и начал писать. Он писал Устав Всешутейшего собора — документ, который историки позже назовут «самым подробным руководством по пьянству в истории человечества».
Главное правило было простым: «быть пьяным во все дни и не ложиться трезвым спать никогда» . Никаких исключений.
Ни для болезни, ни для траура, ни для поста. Пост вообще отменялся — вместо него вводился «Бахусов пост», во время которого полагалось пить особенно усердно.
Но это была только вершина айсберга.
Устав прописывал иерархию. Собор копировал церковную структуру до мельчайших подробностей — но все названия были переделаны в матерщину.
Историк Василий Ключевский, человек с железными нервами, писал об этих именах: «никогда, ни при каком цензурном уставе не появятся в печати» .
Во главе стоял «князь-папа» — шутовской патриарх, которого избирали на закрытом голосовании, пародируя конклав кардиналов .
За ним шли «кардиналы», «епископы», «архимандриты», «иереи» и «диаконы» . Все они носили неприличные прозвища, которые Петр придумывал лично.
Сам царь, что характерно, никогда не пытался возглавить собор. Он оставался в скромном чине «протодиакона Петра Михайлова» — возможно, потому, что ему было смешнее наблюдать за иерархией со стороны, а не сидеть на её вершине.
Рядом с князем-папой стоял «князь-кесарь» — шутовской император, олицетворявший светскую власть.
Эту роль Петр доверил Фёдору Ромодановскому — главе Преображенского приказа, первой тайной полиции России.
Человеку, которого сам царь называл в письмах «холоп и последний раб», а в шутовских церемониях целовал ему руку .
Современники описывали Ромодановского как «видом как монстра... нравом злой тиран», но Петр доверял ему безгранично .
Первым князем-папой стал Матвей Нарышкин, родственник царя по матери.
После его смерти титул перешёл к Никите Зотову — бывшему учителю Петра, человеку, который когда-то учил его грамоте и чтению Псалтири .
Ирония судьбы: тот, кто когда-то читал с мальчиком «Отче наш», теперь возглавлял кощунственную пародию на церковь. Он получил титул
«Всешутейный отец Иоаникит, Преспургский, Кокуйский и Всеяузский патриарх» .
Облачения, от которых священники плакали.
Князь-папа носил не обычную митру. Его головной убор был сделан из жести и украшен изображением Бахуса — бога вина, который сиял пьяной улыбкой.
Вместо панагии (нагрудной иконы) на цепи висела серебряная фляга с водкой. Вместо Евангелия — шкатулка, внутри которой лежали склянки с вином .
Остальные члены собора одевались соответственно. Кардиналы носили шутовские красные мантии, расшитые непристойностями.
Епископы — перевёрнутые вверх ногами рясы. Архимандриты — коровьи колокольчики вместо панагий.
Но главное было не в одежде. Главное — в ритуалах.
Шествие на осляти.
Каждый год, на Вербное воскресенье, когда православные христиане вспоминали вход Господень в Иерусалим, соборяне устраивали своё представление.
В настоящей церемонии патриарх сидел верхом на осле, а царь вёл его под уздцы.
В шутовской версии «князь-папу» сажали на на корову и отправляли в самый разбитной кабак Москвы .
Вместо пальмовых ветвей — берёзовые розги. Вместо молитв — похабные частушки.
А иногда, князь-папа сидел на огромном ковше, который несли на руках десятки пьяных «кардиналов».
Ковш плавал в чане с пивом и вином, а сам «патриарх» оттуда правил бал, разливая напитки своим «пасомым» .
В это же время, на святках, соборяне устраивали «славления». Они ездили по домам знати и богатых купцов, пели песни — церковные, шутовские и застольные — и требовали угощения.
Некоторые хозяева прятались, другие платили, третьи жаловались царю. Но царь был среди «славельщиков» .
Датский посланник Юст Юль, ставший свидетелем таких гуляний, писал, что участники «обжирались по-скотски» и пили «как свиньи», «до болезней и даже до смерти» .
Это была не метафора. На пирах действительно умирали.
Кубок Большого Орла.
Самым страшным ритуалом Всепьянейшего собора был «кубок Большого Орла».
Двухлитровый кубок из серебра, украшенный двуглавым орлом, наполнялся до краёв водкой или вином.
Тот, на кого указывал царь, должен был выпить его залпом — без остановки, не пролив ни капли.
Отказаться было нельзя. Пётр не прощал отказов.
Те, кто пил, часто теряли сознание. Некоторые умирали от отравления алкоголем.
Другие — от удушья, когда рвотные массы перекрывали дыхательные пути.
Третьи — просто от того, что их организм не выдерживал.
Но Пётр не останавливался. Он смотрел, как его соратники корчатся на полу и смеялся.
Смеялся так, что его лицо, похожее на череп с бесцветными глазами, становилось страшнее любой маски.
— Это — наша правда, — говорил он.
— Не та, где попы прячут грехи за кадильным дымом. А та, где мы все равны. Равны в грязи. Равны в вине. Равны перед смертью.
Меншиков, его лучший друг, которого он называл «Алексашка», пил чаще других. И выживал чаще других — возможно, потому, что его организм был создан из железа и навоза.
Апраксин пил и плакал. Головкин пил и молился про себя. Ромодановский пил и не пьянел вообще — его разум был слишком замёрзшим, чтобы алкоголь мог его разогреть.
Пётр пил меньше всех. Он был протодиаконом, а значит, наблюдал.
Свадьба, которую не забыли.
В 1715 году Никита Зотов, князь-папа, решил жениться во второй раз. Ему было под семьдесят — возраст, когда нормальные люди уже думают о вечности, а не о брачном ложе.
Пётр решил превратить свадьбу в главное событие года.
Пиршество длилось неделю. Бочки с вином расставили пирамидой — в форме храма Василия Блаженного, только из дуба и железа.
На вершине пирамиды сидела статуя Бахуса, изо рта которого вместо воды текла водка.
Гости пили, танцевали, дрались. Карлы и уроды, которые всегда сопровождали собор, бегали между ногами, поднося новые кубки.
Медведи, запряжённые в сани, возили по залу пьяных «епископов» .
Зотов, старый и больной, продержался три дня. На четвёртый он слег с ударом. Через два года умер.
Пётр на похоронах не плакал. Он стоял у гроба, смотрел на лицо своего учителя и прошептал:
— Ты научил меня читать. Я научил тебя пить. Мы оба сделали свою работу.
Инструмент страха.
Историки спорят, зачем Петру понадобился этот безумный собор. Одни говорят: для развлечения. Другие: для борьбы с церковными пережитками.
Третьи, самые проницательные, видят в нём инструмент психологического контроля.
Пётр принуждал бояр — самых родовитых, самых гордых — участвовать в кощунствах.
Он заставлял их пить до беспамятства, материться, целовать флягу вместо иконы, называть себя рабами князя-кесаря .
И они подчинялись. Потому что отказ означал немилость. А немилость Петра — это ссылка в Сибирь, или пытки в Преображенском приказе, или просто потеря всего, что ты имел.
Смех Петра был страшнее его гнева. Потому что гнев — это понятно. А смех — это унижение.
Всешутейший собор просуществовал около тридцати лет — с 1690-х годов до середины 1720-х . Он пережил Зотова, Ромодановского, Лефорта и многих других.
Последним князем-папой стал Пётр Бутурлин, который женился на вдове Зотова по настоянию царя .
Сам Пётр умер в 1725 году. Собор умер вместе с ним. Не потому, что его запретили. А потому, что не осталось человека, который мог бы заставить других пить и смеяться одновременно.
Наследие.
Сегодня Всепьянейший собор кажется нам историческим курьёзом — забавной страницей из жизни безумного царя.
Но в нём есть нечто большее. Это был спектакль, в котором Россия сжигала своё прошлое. Старую веру. Старых бояр. Старые обряды.
Пётр уничтожал всё это не указами и казнями — а насмешкой. А насмешка, как известно, убивает вернее, чем топор.
Высмеянную веру нельзя вернуть. Высмеянную иерархию нельзя восстановить. Когда князь-папа в жестяной митре пьёт из фляги вместо причастия — это конец.
Пётр это понимал.
Поэтому он смеялся.
Смеялся так, что дрожали стены Кремля.